Игорь Козловский, религиовед, бывший заложник оккупантов
В плену больше всего переживал, что страдают мои родные
05.02.2018 14:07 2499
27 декабря на Донбассе состоялось масштабное освобождение заложников – из оккупированной территории вернулись 73 украинца. В числе украинцев, освобожденных из плена боевиков на Донбассе, – "киборги" и другие украинские бойцы, общественные активисты и волонтеры, среди них – и религиовед Игорь Козловский. О плене, пропаганде, свободе и планах на будущее Укринформ пообщался с освобожденным из плена ученым.

- Прежде всего от всей редакции поздравляем вас с освобождением! Что первое вспоминается в день, когда годы плена остались в прошлом?

- Это, скорее, то внутреннее состояние – ты переживаешь, когда же, наконец, сможешь дышать свободным воздухом. Это радость от встречи с родными, близкими, друзьями. Это нечто неуловимое, его нельзя описать. Объятия, поздравления – все это не дает понимания, что происходит у тебя во внутреннем пространстве. Это высвобождение не только физическое, но и на каком-то другом уровне, на уровне твоей экзистенции.

- Чем первым поинтересовались, когда получили возможность что-то прочитать и посмотреть?

- У нас почти не было доступа к информации. С опозданием передавали немного газет, журналов.

Прежде всего – хотелось посмотреть, чем живут мои родные, друзья, мои ученики, как они здесь, что наполняло их жизнь смыслом.

Сейчас меня пригласили в институт философии – это научное учреждение, отделение религиоведения. Это то направление, которым я занимался как ученый. Что касается преподавательской деятельности – есть много приглашений преподавать различные курсы. Я хотел бы общаться с молодежью, проводить публичные лекции, семинары.

В институте философии буду заниматься проблемами, которыми занимался еще в Донецке – исследовательскими религиоведческими вопросами.

- Возвращаясь к воспоминаниям. После захвата Донецка вы говорили в одном из интервью, что готовились к отъезду. Что помешало успеть?

Попытки сломать были постоянно. Со всеми пленными "работали" так – чтобы сломать

- Это была зима, а для того, чтобы вывезти своего сына, нужен другой сезон. Вывоз – непростой вариант, ведь сыну для этого требуется кровать, медицинское оборудование. Ну, очень много моментов, которые надо было уладить. Я ждал весны.

- На вас в плену пытались повлиять, была попытка вербовки?

- Они сразу сказали, что я человек зрелый, имеющий свои идейные, мировоззренческие позиции, и они не будут терять время.

- А как они вели себя с другими пленными?

- Попытки сломать были постоянно. Со всеми они так "работали" – чтобы сломать. Кто-то из наших ребят – наверное, видели сюжеты – выступал по телевидению. Почему? Вы же понимаете, человека бросили в подвал, ему угрожают арестом родных – жены, матери. Ну, как бы вы себя вели? И условия – мы отпустим родных, если выступишь. И люди шли на это. Не потому, что они хотели, а были такие условия.

- Когда вы лично почувствовали присутствие в своем городе российских военных?

В ОРДЛО никто даже и не думает скрывать присутствие российских военных

- Сразу и постоянно. Это уже такой момент, такой себе "секрет Полишинеля". Присутствие есть, там даже никто и не думает это скрывать, не нужно быть арестованным, чтобы это видеть. Есть люди, которые не военные, а кураторы различных центров, есть и военные. Буряты, осетины, чеченцы – были...

- Что стало переломным моментом, когда возникло решение – "выезжаем"?

- Уже с 2014-го года все стало понятно. Все мои родные уехали, ученики уехали. Оставалось несколько человек.

- Ощущение тревоги было? В конце концов, все родные уехали, большинство знакомых уже не в Донецке?

- Знаете, надо было выживать, наблюдать. Ты видишь, что происходит – и это уже исторический материал. Надо не просто присутствовать, а фиксировать. Ты уже живешь не только для себя, ты живешь и для своих родных, и для истории.

- Какие предпосылки были к задержанию?

- Предпосылки постоянно были, потому что я никогда не скрывал своей позиции, все знали. Я человек публичный, поэтому с самого начала я был еще на донецком майдане, молитвенный марафон проходили совместно с представителями различных религиозных конфессий – начиная от католиков, протестантов, православных, мусульман.

- А конкретные угрозы?

- Конечно, были. Ты фиксировал это, знал, кто эти люди. Были прямые угрозы еще начиная с 2014 года.

- Как происходила коммуникация в плену? Каким образом к вам поступали известия о родных?

- Да, была изоляция, они мне сказали где-то через неделю, что жена подъехала. До того я даже не знал об этом, я оставался один. Я понимаю, что это было психологическое давление.

- А какой смысл был в этом давлении, если вам сразу дали понять, что вас задержали фактически для обмена пленными?

- Не сразу, сначала я вообще ничего не знал. Я был вообще в подвалах, потом были пытки. И только впоследствии был разговор, во время которого мне сказали: "Вы понимаете, что никто не знает, где вы находитесь, вы нужны нам для обмена".

Больше недели я ничего не знал. Мне потом сообщили, что жена приехала.

- Можно ли сказать, что какое-то минимальное уважение лично к вам было?

- Можно сказать, что да. Знаете, я не впадал в истерику. Я уже для себя понимал – если придет смерть, я ее не боюсь. Они это тоже видели. С другой стороны – я человек, который постоянно переходит на позицию диалога, я разговариваю, и с ними тоже.

А, может, – такой характер. (Улыбается).

Люди, которые охраняли, – говорили, что они удивлены, спрашивали, что я здесь делаю. И даже подходили люди, которые сидели, уголовники, авторитеты – они называли меня "профессор" – и говорили мне: "Это не ваше место, нам здесь тяжело, а вам как! Надо, чтобы вы освободились как можно быстрее".

- До вас доходила информация об акциях и флешмобах на вашу поддержку в Украине и за рубежом?

- Да, такая информация доходила до меня. Мы тоже, когда уже там в подвалы всех "политических" перевели, получали разными путями информацию. Да, вроде там друг от друга мы и были изолированы, но когда шли в баню, то мне рассказывали: в отношении вас начался флешмоб, и Джамала, Вакарчук поддерживают.

- Среди задержанных, пленных – кто в основном был?

- Те, кого называли "политическими", людей судили по этим статьям – терроризм, шпионаж. Есть бизнесмены, у которых отобрали имущество, машины, бизнес, есть преподаватели. Там все не случайные люди. Они сидели там год, два года – и их тоже ставили на обмен. Часть освободились, часть до сих пор остаются там. Все эти люди были чужие для той системы.

В плену самым трудным было, что страдают мои родные, близкие мне люди. Страдают, что я здесь нахожусь

- "Свои своих" бросали в подвалы тоже?

- Да, было много ополченцев, люди, которые все начинали еще с Славянска. Таких людей было много.

- Лично для вас что было самым трудным за эти два года?

- Даже не то, что я там нахожусь. Самым трудным было то, что страдают мои родные, близкие мне люди. Страдают, что я здесь нахожусь. Я переживал, что они переживают. Это главное. Если ты один – ты можешь прожить. Если таким образом ты причиняешь страдания близким – это самое трудное.

- Был ли момент отчаяния, было ли осознание, что на вашей персоне будут "играть", будет обмен?

- Я знал, что будут играть. Ведь много на свете живу и знаю, что постоянны в этом мире только перемены. Все меняются, все заканчивается. И у этой истории будет конец. Я не знал, какой именно. Это давало надежду, что одним из вариантов будет обмен.

- Сильно утомляет сейчас режим публичности?

- Скорее, не утомляет, а понимаешь – как мало времени. Потому что для общения, атмосферы, для того, чтобы иметь то пространство, в котором ты был раньше – нужно время. Восстановление связей, разговоров, переживаний – оно требует времени.

На бытовом уровне много вопросов. Или же опять – сына перевозить. Все это требует дополнительных усилий. Ты не успел еще реабилитироваться – психологически, физически, а надо поднимать эти вопросы, зарабатывать деньги, надо жить.

- По вашему мнению, о пережитом опыте в плену надо говорить, или наоборот – ставить на паузу, брать тайм-аут?

- Я бы тоже взял тайм-аут. Я понимаю, что общество интересуют именно такие моменты, болевые точки. Но ты ведь хотел, чтобы тебе задавали вопросы, которые не касаются твоего пребывания в плену, а больше о творчестве, душе, видении мира.

Если говорить о бывших заложниках, так нам надо говорить обо всех этих проблемах, потому что надо освобождать остальных пленных. И мы это делаем каждый день, встречаемся с властными структурами, иностранцами. Мы работаем через офис Ирины Геращенко. Те, кого освободили, между собой общаются. Мы стараемся привлечь те или иные силы для того, чтобы влиять на ситуацию.

- В Киеве вам как – комфортно сейчас жить?

- Ой, я постоянно бегаю с одной встречи на другие. Я люблю Киев еще с 50-х годов. Город меняется, становится лучше. Мне очень комфортно. Киев – такой город, где я чувствую себя своим. Много друзей переехали, родные здесь. А наиболее комфортно – там, где родные.

Александра Жаркова. Киев.

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с маркировкой «Реклама» и «PR» публикуются на правах рекламы.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-
*/ ?>