Что такое крымский суд – на нескольких примерах

Что такое крымский суд – на нескольких примерах

Укринформ
Крымским судам прежде всего нужно научиться уважению – не столько процессуальному, сколько просто общечеловеческому

Сегодня адвокат Раима Айвазова, Мария Эйсмонт сказала отличную фразу. Я дословно не передам, но речь шла о том, что крымским судам нужно научиться уважению. Не процессуальному, а просто общечеловеческому.

Она попала в точку и своими словами надавила на то, что давно сидело внутри, но никак не оформлялось в конструктивный монолог.

Сейчас я попытаюсь объяснить людям, далеким от этого процесса, что такое крымский суд на нескольких примерах.

Когда я начала работать в Крыму, то купила себе 50 листочков формата А4 для ходатайств о ведении фото и видеосъемки в суде. Они закончились у меня две недели назад. Таким образом, я написала 50 ходатайств на имена разных судей в разных крымских судах с прошением осуществлять мою профессиональную журналистскую деятельность. В реальности, за время работы здесь, я отсняла от силы, заседаний 15. Добрая половина которых – процессы над украинским фермером Владимиром Балухом. Он, наконец-то свободен и вспоминает то время, наверное, как страшный сон. Чтоб было понятно, процессы над ним проходили в Раздольненском районном суде. Это – обшарпанное здание, снаружи которого на фасаде органично вписан барельеф в виде серпа и молота. И так он ненадежно выглядит, что каждый раз я старалась побыстрее проскочить под ним, чтоб все великолепие не рухнуло мне на голову. Перед зданием – огромная статуя Ленина, выкрашенного в золотой цвет, а внутри – скрипящие паркетные половицы и пристав на входе с забитым татухами «рукавом», который под конец рассмотрения дела уже не спрашивал к кому мы, а говорил: «Здравствуйте, вы к политузнику Балуху? Проходите». Там я чувствовала себя более или менее свободно: мне всегда разрешали съемку, я иногда могла перемещаться по залу.

Сегодня, во время заседаний по продлению меры пресечения фигурантам так называемого второго симферопольского «дела Хизб ут-Тахрир», мне разрешили съемку дважды. На двух разных процессах. Это нонсенс. Но опять же, в письменном разрешении я прямо своей рукой написала: «обязуюсь не фотографировать и не снимать на видео прокурора, судью и следователя», потому что иначе откажут даже без разговоров, сославшись на «безопасность участников процесса», уже десять раз проходили. В коротком перерыве, после заседания ко мне подошли два сотрудника полиции и один пристав и предупредили\пригрозили\оговорили, но никак не попросили о том, чтоб их лица не фигурировали на кадрах. Все заседание надо мной и гражданской журналисткой и правозащитницей, Лутфие Зудиевой, стоял судебный пристав и просто смотрел в наши телефоны, два часа подряд. 

После окончания первого заседания, я вышла на улицу, а когда заходила – судебные приставы на входе сообщили мне, что судья запретил съемку второго процесса:

- Суд еще не начался, откуда вы знаете?

- Нам передал секретарь суда.

- Секретарь суда может передать только мое ходатайство, решение о съемке принимается в начале заседания.

- Девушка, вы плохо слышите?

Что тут скажешь? Ответила, что слышу хорошо и предпочитаю услышать это лично от судьи, который, кстати, съемку разрешил.

Как выяснилось позже, в соседнем зале, где продлевали меру пресечения Меджиту Абдурахманову и Владлену Абдулкадырову, была еще более интересная ситуация. В перерыве, следователь Сергей Махнев сказал: «рот свой закройте, я не с вами разговариваю!.. Я вам здесь ни сын, ни мать, ни дочь, я следователь понятно вам? Сидите и слушайте, пока вам дали такую возможность». Это было адресовано одному из слушателей, который пришел на заседание.

Каждый раз, когда суд проходит в открытом режиме, на входе приставы оглашают, какое количество людей может зайти в зал: 9, 6 и так далее. Вот на процессах, на которых я сегодня была, было по три обвиняемых. Естественно, как это обычно бывает, приехало большое количество родственником и друзей, которые хотели зайти. И вот тут стоит поблагодарить своих коллег, которые пропустили меня вперед себя. И извиниться перед родственниками, которые не попали на процесс из-за меня, уступив свое место. Потому что вопрос в такой ситуации стоит ребром: или огласка, или увидеть сына\мужа\брата\племянника, которого не видишь месяцами, потому что условия диктуются, и ты вынужден подстраиваться. Но работать ведь надо не смотря ни на что, чтобы люди в тюрьме не превращались в список каких-то непонятных имен и фамилий, а оставались людьми: живыми, разговаривающими, транслирующими свои мысли даже через стекло «аквариума». Ну, чтоб ты открывал фото и мог сказать, вот смотрите – это Яшар Муединов, он перед заседанием тихонько рассказывал анекдот про полковника своему адвокату. Анекдот не помню, но было смешно. А потом он час просил передать ему носовой платок, потому что плохо себя чувствовал.

Когда выделяют маленькие залы, а желающих приходит много, есть такой прием как поменяться местами в перерыве: люди, которые были на основной части процесса выходят, а другие люди на оглашение заходят и вот как-то так пытаются на пару минут увидеть своих близких. Мне сегодня запомнилась старшая дочка тяжело больного Джемиля Гафарова, которая никак не хотела выходить из зала, чтоб уступить свое место. «Ну это же мой папа, пожалуйста, можно я останусь?» 

Какая-то система постоянной жестокости и унижения в мелочах. На нее не хватает слов, чтоб описать целиком – только фрагментами. К которой я уже привыкла, но не перестаю удивляться.

На фото: портрет среднестатистической крымскотатарской семьи на полуострове сегодня. В «аквариуме» – фигурант второй симферопольской группы «Хизб ут-Тахрир», Риза Изетов со своей супругой, Зейнеб. Кстати, в 2017 году, когда я вообще не соображала, как работает система современного крымского правосудия, начала фотографировать в коридоре суда слушателей. Тут нужно понимать, что на тот момент, я была распоясанная и избалованная украинскими судами, куда я дверь открывала штативом, говорила «драсьте» и просто работала. В процессе того, как я фотографировала, из кабинета выбежала секретарь суда и раскричалась, что я снимаю без разрешения и что на меня надо составить протокол. Я даже не поняла, в какой момент появился Риза и успокаивающим тоном с улыбкой он сказал, что все фото я удалю, не надо никаких протоколов, все будет хорошо. В общем, пока он заговаривал зубы секретарю, у меня было время почистить телефон. И знаете, что меня поразило больше всего? В тот день он видел меня первый раз в жизни, даже имени моего не знал. Мы потом познакомились. Думаю, что именно о таких как он ломается эта система тотальной жестокости, о которой я писала выше. Кажется, что это система ломает Ризу, Ремзи, Османа, Руслана, Наримана и многих других, удерживая их в СИЗО, присуждая нечеловеческие сроки, пытаясь запугать. А на самом деле, незаметно, трещит по швам сама и уже давно.

P.S. Риза, спасибо тебе большое, видишь спустя три года снова снимаю в суде, но теперь уже с разрешения и даже «админкой» мне сегодня никто не угрожал.

Александра Єфименко

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2020 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-