«Дом на краю души», танец на костях текста. Премьера

«Дом на краю души», танец на костях текста. Премьера

717
Ukrinform
Критический взгляд на нетрадиционный для театра драмы и комедии жанр новой постановки – трагедию

В Киевском театре драмы и комедии весенняя премьера – «Дом на краю души» по пьесе современного американского драматурга Дона Нигро.

Причин обратить внимание на эту премьеру как минимум несколько. Во-первых, Театр драмы и комедии (в отношении репертуара его имя говорит само за себя!), расположенный в «демократичном» районе левого берега и традиционно играющий драмы человеческой души, ставит на сцене трагедию. Во-вторых, Тамара Трунова – постановщик спектаклей «Саша, вынеси мусор», «Двое бедных румын, говорящих по-польски», победитель Taking the stage-2017 – тот режиссер, который всегда устраивает свой собственный, как правило, далекий от замысла автора, пир на костях текста.

«Дом на краю души» – не первая, да и не самая известная постановка Тамары Труновой в театре на левом берегу Днепра. Более того, надо сказать, что именно «левобережка» – театр, родной для режиссера, воспитавший в прямом (Эдуард Митницкий – художественный руководитель курса) и карьерном/эстетическом смысле. Но так уж сложилось, что именно в этом, родном театре, не так много материала, который Тамара Трунова выбрала для постановки сама. Видимо, в каком-то смысле, этот театр – добротная площадка-школа, сцена-плацдарм для тренажа в качестве.

Пьеса Дона Нигро «Ифигения» тоже, как признается режиссер, не ее собственный выбор. Хоть «официальный» жанр литературного материала – «трагедия», однако он здесь – как сценический костюм, приколотый булавками и наброшенный поверх «настоящего» трико или бытовой одежды. Дон Нигро, на счету которого более 400 популярных пьес, переносит действие в американскую глубинку (на плечи современных героев) и рассказывает о семье владельца банка, который страшно любит античные мифы и мертвые языки. В размеренную, хоть и тревожную жизнь Майкла (Сергей Петько), Каролин (Леся Самаева), Дженны (Екатерина Савенкова) и Лекси (Анастасия Пустовит) Райанов вторгается незнакомец – Ник Деметриос (Акмал Гурезов). И здесь, словно в «Теореме» Пазолини, все душевные гнойники вскрываются, травмы растут; весь мир семьи рушиться и бурлит ввиду таинственной привязанности/любви/ненависти к незнакомцу.

То есть, даже выбирая трагедию, театр все равно остается верен принципу: ставить для людей и про людей. А будет ли этот материал сдобрен абстракцией, формальным решением – он все равно остается тем, что можно назвать «буря в стакане».

Видимо, Тамару Трунову, как режиссера, этот материал не слишком привлек. И это – впечатление, которое складывается не со слов, а по вполне общедоступному итогу на сцене. Пьеса Нигро, несмотря на все свои отсылки к античным героям, увесистые, пронизывающие текст выражения отца («Мифы – это реальность...», «Миф можно прервать только убийством») – последовательная психологическая драма, почти экзальтированный сериал, в котором боги и поножовщина, кажется, существуют только для стиля. (Не покидает мысль: зачем ходить далеко, для такого же эффекта можно взять одну из пьес Юджина О'Нила). «Дом на краю души» – отчаянная попытка выцедить из бытовой трагедии все небытовое. Собрать его, как кофейную гущу, и заварить на нем свой собственный спектакль.

Текст страшно перемонтирован. Здесь все начинается не с завязки/знакомства Лекси и Ника, а с тех самых общих сентенций «миф – это реальное», «миф можно прервать»; с некой общей, представленной загадочными клаптиками, атмосферы дома. Леся Самаева-Каролин, как верховная жрица по центру светодиодного полукруга-амфитеатра, вводит и представляет своих дочерей. Она чертит основные координаты мира-дома: направо – опасно, налево – опасно (шаг в сторону от семейной идиллии и ее секретов – расстрел), сбоку – другой дом. И пока она, возвышаясь над огромной кроватью с цветочным принтом, диктует эти условия, ее дочери по сигналу «опасно» выбрасывают вперед руки и проворачивают их в воздухе, словно гаечный ключ.

Для Тамары Труновой эти условные знаки – гораздо важнее портретирующих бытовых. На разных ступеньках конструкции-полукруга – масса неслучайных стильных деталей, которые будто бы соединяют «актуальное» американское и «вечное» греческое время. Стопки книг, хрустальные бокалы, готовые напоить светом прожектора, болезненно-белые головы философов и золотая статуя богини с луком и стрелами – как пластмассовый манекен.

Но «подрыв» текста осуществляется вовсе не этим. Поменяв местами сцены и «порезав» сюжет, Тамара Трунова предлагает своим актерам существовать совсем иначе, чем то мог бы себе позволить любой бытовой/психологический театр. Эмоции, состояния, «движения души» здесь выписаны не столько переживанием (хотя и этим тоже!), сколько рядом условных жестов и пластических сцен. Скажем, Лекси при свидании с Ником в начале и в конце исполняют один и тот же странный «ритуал»: в результате игры-соперничества с закрыванием глаз грудь Лекси оказывается под рукой у Ника. Из-под его рук, спустя ровно 12 секунд, Лекси выскальзывает, как игрушка из коробки, чтобы тут же нырнуть обратно. Ситуация «посредничества» между Ником и Дженной выглядит как многократное утомительное взбегание Лекси по ступеням амфитеатра. Круг за кругом, она преодолевает три точки треугольника: Ник, Дженна, черный паркет сцены. Диалоги тоже порой звучат как «холодный» рефрен в устах героев, который, непонятно – то ли значит слишком много, то ли не значит ничего вообще.

Без зазрения совести можно сказать, что это – один из немногих спектаклей Киева, где очень уместно и аккуратно использована проекция. На черном заднике над полукругом-амфитеатром то появляется белый дверной проём с чёрным силуэтом рокового гостя, то глаза Леси Самаевой крупным планом во время чтения монолога, то вдруг лесной олень, символизируя добычу/жертву, проползет по всей горизонтали.

И все бы хорошо, если бы не одно «но» – страшное сопротивление материала. Спектакль со всеми его визуальными сюрпризами и «бусинами» оставляет странное впечатление: материал – сам по себе, режиссура – сама по себе. Текст пьесы Нигро становится каким-то арго, который нужно расшифровать, ну, или представить, что вместо него в этих же декорациях звучит совсем другой текст. Становится обидно: у режиссера это чувство трагического есть, а у автора – явно в других пропорциях.

«Любовь – она все терпит, все прощает, не раздражается...» – произносит несколько раз героиня Леси Самаевой, покинутая собственным мужем. А мне хочется вспомнить другое слово, без которого, кстати, едва ли не в большей степени, чем без любви, начинаются проблемы у всех героев трагедий. Это слово «свобода».

Елена Мигашко. Киев

Фото Евгения Чекалина


При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с маркировкой «Реклама» публикуются на правах рекламы.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-