Коцюбинский. 2. Солнцепоклонник и его божьи дети

Коцюбинский. 2. Солнцепоклонник и его божьи дети

402
Ukrinform
Завершаем рассказ о писателе Михаиле Коцюбинском в рамках мультимедийного циклового проекта “КАЛИНОВЫЙ К@ТЯГ”

Несмотря на все жизненные неурядицы, освещая ровным ласковым светом все вокруг, только у настоящего человека-Подсолнуха бывает вот такая точка зрения на обыденность:
- Поэзия жить не может на помойке, а без нее жизнь - преступление.

Как они любили друг друга... После свадьбы в конце января 1896 г. буквально через несколько месяцев парой они уехали в Алушту, где молодожены сняли на лето дачу. И даже в медовый период Михаил Михайлович добросовестно работал в местной бригаде по истреблению филлоксеры. Без ежедневной работы сердца цветы увядают и истлевают. В октябре 1896 г., когда жена, почувствовав ребенка под сердцем, вернулась к родителям, в Винницу, муж начал писать любимой трогательно и чисто, ежедневно.

Он купал эту свою жизненную отраду в любви:

- Вера, Верунечка, Верусенько, доченька, ребенок любимый.

Солнцепоклонник забыл о Светиле и установил новый отсчет времени:

- Моей эры: день 1-й без Веры, 3-й день без Веры, 12-й день без любимой Верунечки!

Мелкие неприятности кромсали счастье...

В начале лета 1896 г. под крымским селом Биюк-Ламбат (ныне – с. Малый Маяк алуштинской зоны ЮБК) неосторожный борец с филлоксерой упал на камни и ушиб колено. Один момент упустил, и лечиться пришлось не один год.

Осенью того же года, возвращаясь из Крыма, Михаил Коцюбинский еще и простудился. Это случилось на пароходе, когда из Крыма литератор с товарищем отправились в Одессу – без теплой одежды, без денег. Все заработанные средства муж отослал жене, беременной первенцем. Плыли молодые люди на верхней палубе, мерзли, на рубке кутались в грубые брезенты, а грелись разве что в машинном отделении...

Как тут не простудиться... Так М.М. Коцюбинский заработал тяжелую форму ревматизма. Несколько месяцев он, сердешный, ковылял на костылях, тогда же и болезни сердца стали досаждать так, что с середины ноября 1896 г. и до середины апреля 1897 г. Михаил Михайлович проболел. Когда в феврале 1897 г. в экстренном порядке пришлось прооперировать ушибленную ногу, в Киеве пришлось остаться еще на два месяца терапии. Все это боли, деньги, нервы, страдания.

Состояние здоровья начинающего литератора настолько ухудшилось, что полгода писатель просто физически не мог творить. Что в той смуте творилось у него в душе, проливает свет авторское письмо к известному библиографу и литературному критику Михаилу Федоровичуа Комарову (1844-1913):

- Пишу Вам, лежа в постели. Простуда уже третий месяц не выпускает меня оттуда. Так впустую потрачено свободное время, мое желание сделать что-то за зиму. Еще, как на беду, отнялась было правая рука – и хоть плачь, ни строчки невмоготу мне нацарапать.

* * *

Читайте также: Коцюбинский. 1. Солнцепоклонник и его божьи цветы

Одним из важных мотивов, почему семья искала пристанища в Чернигове, стало не приятное образованное общество, которое на то время собралось в городе, а банальное обстоятельство: в их семье только жена имела постоянную работу – преподавала здесь на женских курсах.

Поэтому из Винницы 14 июля 1897 г. в поисках лучшей доли чета уехала в Чернигов, где и поселилась в съемной квартире. Впрочем, в тот же день Третье делопроизводство департамента полиции в официальном отношении за № 6590 известило черниговского губернатора, что “определение Михаила Коцюбинского заведующим книжным складом Черниговского губернского земства представляется нежелательным”.

Дальше начался настоящий Кафка, поскольку, как справедливо констатировал мудрый шведский драматург Август Стринберг (Johan August Strindberg, 1849 -1912):

- Когда государство начинает убивать, оно непременно называет себя Родиной.

Однако в начале 1898 г. украинский писатель правдами и неправдами вернулся в Чернигов. Но получить искомую должность... делопроизводителя ему не посчастливилось, приезжему предложили, да и то – не сразу, потертый портфель статиста Оценочно-статистического бюро при Черниговской губернской земской управе. В борьбе за благосостояние нации обычно страдает интеллигенция, ибо часть ее видит, что именно происходит, и молчать не собирается.

Несмотря на нищету и болезни, как и могучему Каменяру, Сонцепоклоннику было что сказать. Именно здесь, в Чернигове, М.М. Коцюбинский написал лучшие произведения:  “Відьма” (1898), “В путах шайтана” (1899), “Лялечка” і “Дорогою ціною” (1901), “На камені” (1902), “У грішний світ”, “Під мінаретами” (1904), “Сміх” і “Він іде” (1906), “Невідомий”, “Intermezzo” і “В дорозі” (1907), “Persona grata”, “Як ми їздили до Криниці” (1908), “Дебют” (1909), “Fata morgana” (1910), “Сон”, “Лист” і “Тіні забутих предків” (1911), “Хвала життю!”, “На острові” (1912) и другие.

Нет, он не скулил, не жаловался в новой повести “Дорогою ціною” (1901). Автор записывал для будущих поколений, если, хоть что-то, “от меня осталось в памяти”:

- Дорого заплатил я за свободу, горькую цену дал... Половина меня лежит на дне Дуная, а вторая ждет и не дождется, когда соединится с ней...

Тогда, в Чернигове, человек-Подсолнух понял: ему всегда будет что предложить читателю. В подтверждение этого убеждения от 1899 г. во Львове недавно основанное по инициативе профессора Львовского университета Михаила Грушевского (1866-1934) акционерное издательство “Українсько-руської видавничої спілки” начало неспешно печатать семитомне собрание сочинений М.М. Коцюбинского, завершенное только в 1913 году.

Кстати, главными редакторами главной западноукраинской типографии педагогов, работавшей на пользу украинистики, были назначены несокрушимый Каменяр и радикальный народник Иван Франко (1856-1916) и этнограф, языковед и искусствовед Владимир Гнатюк (1871-1926).

* * *

Сонцепоклонник М.М.Коцюбинський

Солнцепоклонник М.М. Коцюбинский

Тем временем в Черниговской земской управе ежедневно приходилось переписывать скучные циркуляры. Впоследствии в местном статистическом бюро они с женой уже работали вместе, а значит, в Чернигове Коцюбинские поселились навсегда. Здесь выросли и искали себя их дети – Юрий, Оксана, Ирина, Роман.

Некоторые мужчины отличаются от женщин тем, что им не нравятся гербарии из цветов, но, вопреки нашей воле, в семейной жизни всегда вмешиваются будни и рутина.

Именно по этой причине дальнейший литературный период, 1903-1905 гг., как видно из ряда выше перечисленных произведений, отмечен невиданным спадом творческой активности М. М. Коцюбинского. Отрицательно сказались на литературном творчестве Солнцепоклонника и личные неурядицы. Через шесть лет семейной жизни в отношениях мужа с женой Верой, матерью четырех совместных детей, розверзалося пропасть, возникшая вследствие как внутренних факторов, так и внешних обстоятельств.

Чуть позже в письме к давнему приятелю, литературоведу и юристу Михаилу Мочульскому (1875-1940) М. М. Коцюбинский признался, что движущей силой его внезапных, даже импульсивных посещения Крыма в 1904 г. было желание попасть в... Козьмо-Демьяновский монастырь, расположенного в диком живописном ущелье под склонами Бабугана и Синаб-дага (с. Черной), среди могучих, почти первобытных лесов. На полном серьезе уже известный в Украине писатель намеревался поступить в обитель трудником или послушником:

- Надеть на себя подрясник, ходить в церковь, есть и спать вместе с братией.

Нет, беллетрист не превратился в набожного мирянина, а предпочел собрать материалы для будущей повести, сюжет которой уже родился, но требовал от профессионала наполнить живыми наблюдениями литературное фон. С глубоким огорчением Михаил Михайлович узнал, что в 1898 г. из-за пьянства и разврата монахов Козьмо-Демьяновский монастырь закрыли, чтобы открыть снова, но уже как женскую обитель.

Ссориться с ровней рискованно, с человеком, который выше тебя, – безумно, с подчиненной – унизительно. Вот и распри в семье Коцюбинских, поверьте на слово, были вызваны не только болтовней о посторонней женщине или бестолковом служебном романе на книжном складе Черниговской губернской земской управы. Послушаем известного литературного критика и юриста Михаила Могилянского (1873-1942), знавшего супругов Коцюбинских с первого года брака:

- “Чудная девушка” (Вера Коцюбинская – А.Г.) медленно поблекла, для чего было достаточно причин в условиях жизни глухой провинции, неусыпного труда, большой семьи, болезни мужа. Однако в значительной степени женщину засасывала стихия “обывательства”, вот и поблекли чувства Михаила Михайловича.

С другой стороны, младшая в семье дочь Ирина Михайловна Коцюбинская (1899-1977) в собственных мемуарах добавила в атмосферу, царившую тогда в семье, других красок:

- Весь груз бытовых неприятностей ложился на мамины плечи. Работала сверх сил не только на службе, но и дома. Умела совмещать литературную работу как секретарь, корректор и критик произведений мужа с самой обыденной черной работой в домашнем хозяйстве...

Понимал ли человек-Подсолнух, что именно происходит?

Да, и литературный диагноз автор вынес в знаменитом “Intermezzo”:

- Людей съедают сифилис, нужда, водка, а они в темноте пожирают друг друга.

* * *

Украинская интеллигенция давно усвоила банальность:

- Чтобы у государства не было к тебе претензий, следует ничего у власти не просить. Потому что безнаказанно ты можешь получить (изредка) только то, что сделаешь для себя и для народа невзирая на государство.

Как бы ни сказывались загруженность в Оценочно-статистическом бюро и интенсивная литературная работа, в паре с супругой М. М. Коцюбинский активно участвовал в общественной деятельности. По мере сил Михаил Михайлович продвигал архивную комиссию, опекал литературно-музыкально-драматический кружок, с 18 ноября 1906 г. начал легально руководить в Чернигове новообразованным обществом “Просвита”.

Все пути коммуникаций эффективны для продвижения в общество украинофильских идей: лекции для общественности, литературно-музыкальные вечера для детей, для потенциальных финансовых доноров публичные концерты и тому подобное.

Тонкие материи нуждались в соответствующих инструментах; литератор без читателя, как женщина без изюминки (или цветок без аромата). Поэтому чета Коцюбинских создала литературно-художественный салон с неповторимым, присущим только им макроклиматом. И на это вскоре откликнулись художники, жившие в Черниговской губернии, а впоследствии – специально приезжавшие из других городов Российской империи.

Каждую неделю в доме писателя на “литературные понедельники” собиралась творческая молодежь, интеллектуалы города; в 1911-1912 гг. те частные посиделки сменили “субботы”. Сюда приходили Владимир Самийленко (1864-1925), Николай Вороный (1871-1938), Михаил Могилянский (1873-1942), Василий Эллан-Блакитный (1894-1925), Аркадий Казка (1890-1929), совсем юные – художник-декоратор Александр Саенко (1899-1985) и студент Черниговской духовной семинарии Павел Тычина (1891-1967). Именно М. М. Коцюбинский в 1912 г. посоветовал Михаилу Грушевскому поместить стихи молодого семинариста в журнале “Літературно-науковий вісник” и стал крестным отцом в большой литературе.

Так, в тревожном одиночестве, как это изложено в рассказе “Цвіт яблуні””, наступает творческая зрелость: шепотом, аккуратно и печально.

- Когда вы в горе, когда вы ежеминутно ждете какой-то беды и душа ваша напряжена, словно струна на инструменте, советую остановить часы. Если вы следите за ними, они без конца продлевают мучения. Когда же забываете, они напоминают о себе, как кирпич, падающий на голову. Они безразлично отсчитывают ваши терпение и длинными стрелками-пальцами приближают минуту катастрофы.

Здоровье Солнцепоклонника портилось, сказывалась бурная молодость самоотверженного просвитянина, и надлежало прибегнуть к решительным мерам. Наконец, в 1905 г. М. М. Коцюбинский отправился в путешествие по странам Центральной и Западной Европы, посетив Австрию, Германию, Италию, Швейцарию.

Пилигрим от поэтической прозы странствия не считал самоцелью

Побывав в экзотических местах: Крым, Бессарабия, Гуцульщина, Италия (о. Капри), исполненный впечатлений от пейзажей далеких краев, литератор поражал современников глубокими знаниями в различных областях естественных наук.

Он проникал в тайны природы благодаря научной литературе и собственным наблюдениям. Это помогало глубже, по-философски воспринимать окружающий мир, лучше понять и точнее воспроизвести жизнь человека в нерушимых связях со Вселенной.

Вот тот путешественник внутренним “Я” рельефно вырезанный в заметках историка-мемуариста Глеба Александровича Лазаревского (1877-1949), так записавшего впечатления от первой встрече с Михаилом Коцюбинским:

- Высокий, стройный, но немного сгорбленный в плечах. Лысая или бритая голова... Бледное, будто припудренное, лицо с правильными чертами. Карие глаза, взгляд которых был то словно печален, как у больного человека, то вспыхивал самоуверенными, даже немного презерительными огоньками. Темные усы подкручены вверх. Под нижней губой пятно бородки-эспаньйолки. Во всей фигуре нечто своеобразное, особенное, одновременно приятное, что-то от человека, который знает себе цену и которому не наступишь на ногу.

* * *

Людина-Сонях із родиною
Человек-Подсолнух с семьей

Он был не в состоянии оставить многодетную семью

Поняв это, его возлюбленная курносая пышечка, Александра Аплаксина решает: они должны прекратить отношения.

Что может быть лучше... отпуска? Когда же возвращается в Чернигов и выходит на работу на книжном складе губернской земской управы, все возвращается:

- Увидела его измученное лицо, невыносимое сожалению охватил меня. Михаил Михайлович был похож на человека, поднявшегося после тяжелой болезни. Я поняла, что расстаться с ним не смогу.

Любящее сердце не обманешь, она заглянула в душевные глубины.

Поскольку в самом деле не первый год Солнцепоклонник чувствовал себя истощенным и больным. Недаром же именно на пике жизненной усталости, в 1907 г. родился шедевр М. М. Коцюбинского, новелла “Intermezzo”, где первым героем оказалась... “Моя усталость”. И чем дальше, тем хуже.

На службе чиновник получает в год 1500 рублей, тогда как жене платят 600 рублей. И это на шесть ртов. Цены в магазинах тогдашнего Чернигова кусаются: пальто – 11,5 руб., мужской костюм – 9 руб., мясо первого сорта – 16 коп. за фунт. А тут еще и постоянно лечиться надо: сердечные проблемы, ревматизм, туберкулез.

Втайне от мужа Вера Устиновна попросила средства на лечение от благотворительного “Общества для помощи украинской литературе, науке и искусству”. Откликнулись тремя сотнями рублей меценаты-промышленники Василий Федорович Симиренко (1835-1915), Владимир Николаевич Леонтович (1866-1933) и Евгений Харлампиевич Чикаленко (1866-1933). Именно на те средства Михаил Коцюбинский в 1909 г. – через Львов, Вену, Рим, Неаполь – отправился на итальянский остров Капри.

В Украину письма летят – и жене Вере, и любовнице Шурику

“Верунечке” по-украински, а “Шурочке” – на русском.

Александре Аплаксиной он изливает израненную душу:

- Ты ведь до сих пор не моя, и я совершенно потерял надежду, что ты захочешь быть моей, и уже не думаю об этом. Значит, что-то иное лежит в основе моей любви, более прочное, чем чувственность, самоценное и, значит, не так легко разлюбить.

Проходит каких-то две недели, а исповедь продолжается, словно после запятой:

- Конечно, у нашей любви много печальных сторон, но не следует забывать и хорошего. Что касается меня, то я ценю то счастье, которое получаю, хотя ты знаешь, мне тяжелее мирится с некоторыми ненормальностями наших отношений, чем тебя. Ты легче их переносишь, быть может, благодаря иному темпераменту. Я же даже отказался от надежды обладать тобой, а ведь это, поверь мне, страшно тяжело, однако все же не считаю себя несчастным.

Коцюбинський із дружиною Вірою
Коцюбинский с женой Верой

...Пережив холодную и изнуряющую болезнями зиму, следующей весной семья Коцюбинских снова собирала копейка к копейке, чтобы Михаилу Михайловичу лечиться на Капри. По дороге в Италию в 1910 г. пациент обследовался в Одессе у местного врача. Диагноз малоутешительный: порок сердца, астма вызванная им.

* * *

Последние годы жизни великого писателя обозначены ухудшением состояния здоровья, обострением ревматизма и сердечных болезней. В 1909-1912 гг. по приглашение пролетарского “академика” Максима Горького (1866-1936) М. М. Коцюбинский трижды посещал его виллу на итальянском острове Капри. Только тот климат – нет, не роскошь – украинца и спасали на несколько последующих месяцев.

Возвращаясь из-за границы, по настойчивому приглашению товарища-фольклориста Владимира Гнатюка в августе 1910 г. М. М. Коцюбинский заглянул в карпатское село Криворивня на Станиславщине (теперь Ивано-Франковская область) к югу от живописного Буковецкого перевала. Свежие впечатления, полученные от знакомства с местными гуцулами, бытом, языком, традициями, заворожили путешественника. Жил там литератор десять дней, в частном доме знакомого... профессора, Михаила Сергеевича Грушевского.

С местным учителем, внимательным исследователем гуцульской культуры Лукой Гарматием (1866-1924) и известным этнографом Владимиром Гнатюком троица бродила по горам, даже рискованно сплавлялась на дарабах (плотах). Собирались просто феерические писательские заметки, которые впоследствии легли в основу филигранной повести “Тіні забутих предків” (1911).

О растревоженных чувства, просто захлебываясь от первозданных эмоций, путешественник вскоре писал в письме к Максиму Горькому на о. Капри:

- Когда б Вы знали, какой это замечательный, почти сказочный уголок, с густо зелеными горами, с вечно шумящими горными реками, чистый и свежий, будто вчера родился. Костюмы, обычаи, весь уклад жизни гуцулов – помадов, проводящих все лето со своими стадами на вершинах гор – настолько своеобразны и живописны, что чувствуешь себя перенесенным в какой-то новый неведомый мир.

Бесспорно, многое в Карпатах поразило Солнцепоклонника. Как вспоминал фольклорист Владимир Михайлович Гнатюк, особенно от украинских горцев в душу М. М. Коцюбинскому запала не привычка – нет, часть жизни:

- Свободная любовь, которая проявляется в том, что почти все – за небольшим исключением – гуцулы не хранят супружескую верность и кроме легальных супругов находят себе любовников и любовниц, с которыми проводят намного лучшие минуты, чем с венчанными другом или подругой.

Это были последние светлые и счастливые мгновения, ведь жизнь человека-Подсолнуха неустанно подтачивали коварные недуги. К некоторым людям, как к обезумевшим болезням, довольно риторически обращался писатель. Так было и с рассказом “Persona Grata”; подразумевая осужденного палача Лазаря, он вопрошал общественность с его неизлечимых социальных болезнях:

- Зачем ты мучаешь людей? Он думает, свиное рыло, если арестант, то уже не человек. А может, он лучше тебя, потому что за грехи принимает муку, а тебе за них платят...

* * *

Читайте также: Коцюбинский. 1. Солнцепоклонник и его божьи цветы

Михаил Коцюбинский смог наконец оставить приевшуюся службу чиновничьим прихлебателем и целиком отдаться литературному творчеству и больше в жизни не заниматься деньгами. В 1911 г. благотворительный комитет “Общества для помощи украинской литературе, науке и искусству”, основанный меценатом-сахарозаводчиком Василием Федоровичем Симиренко, назначил мастеру пожизненную стипендию – 2 тысячи рублей в год.

С неописуемой радостью Солнцепоклонник оставил ненавистное Оценочно-статистическое бюро, уволился со службы в Черниговской губернской земской управе и полностью отдался странствиям по любимым местам – Капри и Карпатах, и любимому делу – литературному труду. Как ему хотелось быть искренним перед читателем, искренним перед собой, а главное – перед белым неполинявшим листом бумаги. Бежали строчки, хотели успеть:

- Меня утомили люди. Мне докучило быть заездом, где вечно толкутся эти создания, кричат, суетятся и сорят. Откройте окна! Проветрите дом! Выбросите вместе с сором и тех, кто сорит. Пусть войдут в дом чистота и покой.

Воздуха не хватало, но когда открываешь все окна, начинаются сквозняки

Последняя встреча М. Коцюбинского с Южным берегом Крыма прошла с 5 июня по 1 июля 1911 г. Сначала три дня вся семья находилась в Севастополе, один – в Ялте, а потом уехала в Симеиз, который в то время превратился в утопический город-сад.

Мягкий климат Южного побережья действовал благотворно, но утомляло курортное безделье. Душа жаждала новых ощущений и впечатлений. М. М. Коцюбинский даже решил пойти ночью с рыбаками в открытое море, но замысел повести “Старик и море” Иисус отдал другому прозаику. С тех пор глава семьи выбирал для прогулок горные маршруты, а с детьми даже дважды ходил в Алупку.

- Небо было синее от моря, море было синее от неба. Мне казалось, что они завидуют друг другу.

В конце концов, нереализованные творческие планы заставили оставить семью в благословенном Симеизе, чтобы на пароходе добраться до Одессы, а оттуда – за границу: и поскорей снова в Карпаты, сторицей отблагодаривших его вдохновением.

Из последней поездки в Крым, море которого он считал красивее, чем в Италии, писатель вернулся с бронхитом. Тот спровоцировал осложнение на сердце.

Писатель чувствовал себя настолько плохо, что его уговорили немедленно лечь во львовскую больницу. Лег? Нет, поскольку упрямый Солнцепоклонник решил для себя, что дотянет до Чернигова, но прихватило настолько, что в городе Льва М. М. Коцюбинский не поднимался с кровати три недели.

Трудно обманывать собственное сердце, именно поэтому расчетливые мужчины писателями не становятся. Ведь мужское сердце – это крепость, которую легче захватить, чем удержать. Уж не знаю – а что делать с сердцем, сдавшимся на милость Красоте?

- В те редкие теперь дни, когда Михаил Михайлович полубольной выходил встретиться со мной, на него страшно было смотреть, так ужасно он похудел, – вспоминала о последних месяцах его жизни Александра Аплаксина.

В тот раз он встал на ноги и, казалось, наконец выздоровел.

Но позже, в начале 1912 г., лпять не вставал с постели почти месяц.

Потом еще целых три месяца человек-Подсолнух провел в киевской клинике.

По всему было видно – ему становилось все хуже, и больше сердце не спасали даже Карпаты с их “свободной любовью”.

* * *

Во время третьей и последней поездки на о. Капри, зимой 1911-1912 гг., украинский писатель снова останавливался на вилле Максима Горького, где написал в январе 1912 г. знаменитые впоследствии новеллы “Коні не винні” и “Подарунок на іменини”.

А вот художественные очерки “Хвала життю!” и “На острові”, созданные в мае-июне 1912 г. уже в Чернигове, оказались последними произведениями Михаила Коцюбинского.

Новелла “На острові” на глазах застывала так:

- Всегда волнуюсь, когда вижу агаву: серую корону твердых листьев, зубчатых по краям и острых на верхушке, как затесанный кол. Расселась по террасам и коронует скрытую силу земли. Или ее цвет – высокий, на мачту похожий зеленый ствол с венцом смерти на голове. Ибо такова тайна агавы: она цветет, чтобы умереть, и умирает, чтобы цвести. Вот она – та, что вечно меня волнует, что только раз расцветает цветком смерти. Сизая серединка крепко свернулась и в муках, стиснув зубы, отрывает от сердца листок за листком. Закаменевшая на каменистой почве, прислушивается с ужасом, как растет, зреет и рвется из нее душа.

И так годами. Там где-то, глубоко, под серым колоколом корней, что-то остывает тайно, вытягивая силу из сердца земли, а агава с отчаянием сомкнула листья, словно чувствует, что роды принесут смерть. И на каждом листке, который с болью отрывает от сердца, остается след от зубов. Всему есть время, для всего наступает свое время.

И для агавы. То, что таилось в ней, разрывает наконец тесные объятия и выходит на волю, как исполин, неся на могучем теле, которое может сравниться разве с сосной, цвет смерти. Обдуваемая ветром, ближе к небу, агава видит теперь, чего не видела прежде. Она видит море и скалы, первая встречает восход солнца, последняя ловит красный закат, а ветер шумит круг нее так же, как и в короне деревьев.

Сизые листья увядают тем временем под ней, никнут, как больные, по ним стекают дожди, синие зубы мертво блестят на солнце, корона сохнет и дряблеет, словно тряпка, а цветок на высоком пне приветствует солнце и море, скалы и далекие промозглые ветры гордым и безнадежным приветом осужденных преждевременно к смерти.

Открывая утром окно, я то и дело вижу ряд цветущих агав. Стоят, стройные и высокие, с венцом смерти на голове, и приветствуют далекое море.

- Ave, mare, morituri te salutant! (лат. – Славься, море, идущие на смерть, приветствуют тебя!)

* * *

Не служба чиновника – отныне его догрызали болезнь сердца, астма и туберкулез – отголоски безудержной юности, холодеющий жар пламенной жизни.

Лежа в университетской клинике, под пристальным присмотром ординаторного профессора, заведующего кафедрой специальной патологии Киевского университета имени Св. Владимира В. П. Образцова (6-й корпус Александровской больницы в Киеве), 24 октября (6 ноября) 1912 г. М. М. Коцюбинский узнал о преждевременной смерти лучшего друга, композитора Николая Витальевича Лысенко (1842-1912).

- Поскольку жизнь непрерывно и неумолимо движется на меня, как волна на берег. Не только собственная, но и чужая. А в конце разве я знаю, где кончается собственная жизнь, а чужая начинается? Я слышу, как чужое существование входит в мое, словно воздух через окна и двери, как воды притоков в реку. Я не могу разминуться с человеком. Я не могу быть одиноким. Признаюсь – завидую планетам: они имеют свои орбиты, и ничто не становится у них на пути. Тогда как на своем я везде и всегда встречаю человека, – это он написал в “Intermezzo” четырьмя годами ранее.

Остатки душевных сил оттнимали настырные недобрые вести:

- страдает от болезней, нищеты и прогрессирующего безумия Иван Франко;
- в южных краях трагически хиреет несокрушимая Леся Украинка.

Приняв во внимание постоянные просьбы М. М. Коцюбинского, в конце января 1913 г. безнадежного пациента уже выписали из киевской больницы.

Молчаливая жена привезла мужа домой: надежды врачей развеялись, жить больному оставалось недолго. Он доверял Вере Устиновне до самого конца. Поскольку каждое завершенное новое произведение он, в первую очередь, показывал именно ей, остававшейся все эти годы, несмотря на все неурядицы, настоящим другом, помощником и советчиком.

Кроме хронических болезней, принялось донимать бессонница. Михаилу Михайловичу больше не спалось по ночам. У его постели дежурили верная Вера Устиновна и нанятая сиделка.

В Страстную пятницу, 12 (25) апреля 1913 г. в 14:30 сердце Солнцепоклонника ушло за горизонт. Последними, ослепительными словам человека-Подсолнуха, которые в воспоминаниях записала младшая дочь Ирина Михайловна, единственная из четырех детей писателя, находившаяся рядом с отцом в скорбную минуту, – были:

- Я жить хочу!

- Ave, mare, morituri te salutant! (лат. – Славься, море, идущие на смерть приветствуют тебя!) – сказала ему агава.

Пусть вечно славится его чистая жизнь и несравненный талант!

* * *

Похоронили писателя в Чернигове на четвертый день, в понедельник, 15 (28) апреля 1913 г. На первое известие о смерти мастера львовская ячейка общества “Просвита” вывесил на своем доме траурную черную хоругвь, а редакции журналов “Zbruč” и “Народный Комитет” отправили на похороны адвоката и посла первой Государственной Думы Илью Шрага. Из Киева в Чернигов прибыли отдельные депутации, а редакция Рада и другие украинские учреждения прислали венки. Из Санкт-Петербурга прислал телеграмму соболезнования писатель Михаил Могилянский.

После церковной службы за гробом городом двинулись три тысячи горожан. За гробом везли две колесницы, доверху заполненные цветами, плывшими, казалось, из каждого черниговского двора. Красота возвращалась к нему отовсюду.

48-летнего М. М. Коцюбинского отвезли в его любимое место, где он ежедневно гулял – на Болдину гору над Десной, в лес, на кладбище Троицкого монастыря. Именно здесь Михаил Михайлович отдыхал мыслями, любуясь красотой Придесенья.

Среди провожавших писателя в последний путь, была и его последняя любовь, его Шурик. Дальнейшие события в своих воспоминаниях изложила сама Александра Ивановна Аплаксина, его Беатриче:

- Это произошло в пятницу, 12 (25) апреля 1913 года. Служанка одного из близких знакомых семьи Коцюбинских принесла записку:

- Сегодня... умер Михаил Михайлович.

Сначала я не поверила и всю ночь не сомкнула глаз. Но на следующий день собралась с силами и пошла плести венок для похорон. Не припомню уже, кто принес полную корзинку веток яблоневого цвета. И тогда я вспомнила, как Михаил Михайлович писал мне с Капри во время последней поездки, как именно там расцвели яблони.

Мысленно она плела последний для любимого венок и неслышно повторяла слова из рассказа “Цвіт яблуні” (1902), которые не первый год помнила:

- Когда вы в горе, когда вы ежеминутно ждете какого-то бедствия и душа ваша натянута, словно струна на инструменте, советую вам остановить часы. Если вы следите за ними, они без конца продлевают ваши мучения. Когда же забываете за них, они напоминают о себе, как кирпич, падающий на голову. Они безразлично отсчитывают ваши терпение и длинными стрелками-пальцами приближают минуту катастрофы.

* * *

...Господь позаботился о верноподданном Солнцепоклоннике, и 12 (25) апреля 1913 г. выдался ясный день, цвели яблони. Непреклонная жена Вера Устиновна запретила принимать цветы от Александры Аплаксиной.

И несмотря на горе, 34-летняя Александра Аплаксина держалась в стороне от родных и близких умершего. Однако бывшая муза литератора принесла венок из яблоневого цвета и втихомолку попросила приятельницу положить подарок у изголовья любимого.

Вот так в головах покойного молча и лег венок, сплетенный Шуриком из яблоневого цвета.

В одном из первых писем к Шурочке М. М. Коцюбинский писал:

- Цветут яблони. И солнце уже взошло и золотит воздух. Так тепло, так радостно. Птицы щебечут над голубым небом. Я машинально срываю цвет яблони и прислоняю холодный от росы цветок к лицу. Розовые лепестки от грубого прикосновения руки осыпаются и тихо падают на землю.

Когда он умер, Александре Аплаксіній минуло 33 года.

И больше никого никогда в жизни она так и не полюбила, и замуж не вышла.

С годами некогда аппетитная пышечка со светлыми и совершенно незрячими глазами заметно похудела. Хорошо воспитанная, начитанная и умная Александра Ивановна к концу жизни так плохо видела, что однажды упала в бане, ударившись затылком о каменный пол, и окончательно потеряла зрение. Несмотря на отслоение сетчатки глаза, старушка хорошо ориентировалась в пространстве, даже шила и писала письма, складывая лист гармошкой, наощупь определяя начало и конец строки.

Муза Беатріче – Олександра Іванівна Аплаксіна

Муза Беатриче – Александра Ивановна

Аплаксина

Александра Ивановна Аплаксина отдала Богу душу в родном Чернигове, когда ей минуло 93 года. Уже после ее смерти в бумагах нашлись два письма Коцюбинского, которые женщина никому так и не показала. Из них следовало, что между писателем и его музой никогда не было интимной близости.

* * *

Языковым шедевром М. М. Коцюбинского стала гуцульская повесть “Тіні забутих предків”, которую Максим Горький пренебрежительно назвал “отличным очерком”, тогда как близкий друг автора, композитор Николай Лысенко назвал “замечательной поэмой в прозе”:

- Тугий скруцак з рушника, мокрий і замашний, гатив з лускотом в спини направо й наліво. Від нього тікали, серед реготу й крику, перекидаючи стрічних, збиваючи пил і псуючи повітря. Поміст двигтів у хаті під вагою молодих ніг, і скакало на лаві тіло, трясучи жовтим обличчям, на якому усе ще грала загадкова усмішка смерті.

На грудях тихо бряжчали мідяні гроші, скинуті добрими душами на перевіз.

Під вікнами сумно ридали трембіти.

Во время одной из языковых экспедиций в Карпаты Михаила Коцюбинского очень заинтересовало, почему на гуцульских могилах такие маленькие деревянные кресты, и он не успокоился до тех пор, пока какой-то старый горец не объяснил:

- Это олицетворение ничтожества смерти по сравнению с Жизнью.

Готовясь писать повесть, литератор попал на старинный гуцульский обряд, из числа совершенно языческих, посколькународ тот жил в основном среди разнородных злых духов. В писательских черновиках осталвсь такая запись от Солнцепоклонника:

- В селе, ночью умерла старушка – и вот из дальних домов (здесь хата от хаты на несколько верст) сошлись люди. На скамье под стеной лежит покойница, горят перед ней свечи, а в доме поставлены скамейки, как в театре, и на них сидит масса людей. Здесь же, возле покойницы в сенях, собралась повеселиться молодежь. И каких только игр здесь не было! Смех звучал непрерывно, шутки, поцелуи, крик. А что покойница? Лишь скорбно сомкнула уста... И теплятся похоронным блеском свечи. И так всю ночь.

* * *

Каким человек-Подсолнух увидел себя издалека? В незавершенном произведении “Павутиння” Михаил Коцюбинский словно ответил на вопрос:

- Художник имеет несколько другие глаза, чем остальные люди, и носит в душе солнце, которым обращает мелкие дождевые капли в радугу, вытягивает из черной земли на свет Божий цветы и превращает в золото черные закоулки мрака.

Александр Рудяченко, Киев.

Начало: Коцюбинский. 1. Солнцепоклонник и его божьи цветы

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с маркировкой «Реклама» и «PR» публикуются на правах рекламы.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-
*/ ?>