Юлия и лакей. Готика в стенах театра

Юлия и лакей. Готика в стенах театра

963
Ukrinform
В киевском театре «Золотые ворота» Иван Урывский поставил спектакль по пьесе «Фрекен Жюли»

Под самый конец лета, когда дыни на прилавках уныло подгнивают, квартиры скачут в цене, а вчерашние школьники готовятся к бурному Дню знаний, театр «Золотые Ворота» выпустил спектакль по пряно-животной, натуралистской пьесе Августа Стриндберга «Фрекен Жюли».

Имя Ивана Урывского, режиссера спектакля, очень плотно связано с работами в театре Стаса Жиркова. Собственно, «Золотые Ворота» – это и есть та площадка, которая запустила режиссерскую карьеру выпускника КНУКіМ: все началось с пилотного проекта в рамках лаборатории Open Mind, «Дяди Вани» с репликой в адрес сценографа Даниила Лидера, а продолжилось постановками «Украденого щастя» и «Олеси».

Но о ландшафте увядающего лета вспомнилось не зря. Спектакли Урывского мне, как профессиональному зрителю, помнятся примерно такими же, как вот эти переспевшие дыни в антураже деревянных тележек и ярких украинских платков: это всегда какое-то тяготение к пластике и нежному мистицизму, к иносказательному, к дереву, которое колышется в театральном дыму, и свечам, которые освещают густоту любовной драмы («Тени забытых предков», «Женитьба»; Гоголь, Франко, Куприн и др). Что немаловажно: здесь нет заявок на «новые формы», есть хорошо усвоенный интерпретационный театр – под стать молодому Някрошюсу.

Возможно, многим кажется, что материал, который выбирает Урывский – это такая драматургия, которую можно просто взять и сыграть в костюмах на сцене. Вот просто прийти, надеть платье, повесить абстрактную луну во влекущей темноте задника, – и будет тебе форменный Стриндберг или Чехов. Однако именно с этой драматургией (рубежа 19-20 века) так поступать вовсе нельзя.

Пьеса «Фрекен Жюли», вдохновенная романами братьев Гонкуров, – сжатая до одной кухни история «падения», короткого романа аристократки и лакея; показательная «истерия» в Иванову ночь. Здесь нет привычного деления на акты, особой избирательности в отношении реплик, которые попадают в диалоги. Понять, о чем на самом деле эта история, вычленить из нее некую очевидную истину – сложно. Чтобы прийти к такой мысли – не обязательно долго вчитываться в пьесу. Достаточно почитать громкое, манифестирующее предисловие самого автора. «Для среднего класса» – пишет Стриндберг – «слово «характер» стало равноценно понятию «автомат»: то есть характером начали называть индивида с навсегда застывшими природными качествами...». Это ложное представление о «неподвижности души», по мнению драматурга, было перенесено на сцену. Именно поэтому своих персонажей Стриндберг делает «бесхарактерными» – объемными, противоречивыми, не всегда действующими логично.

Другое дело: характеров, может, и нет, а штампы-традиции в постановке все-таки есть. В любовном треугольнике «Фрекен Жюли (аристократка) – Жан (лакей) – Кристина (кухарка)» фрекен часто изображают как роковую красотку на заре восходящего феминизма (между падшей дамой в перьях и БДСМ-госпожой), Жана – как недооцененного мустанга и скуластого альфа-самца, Кристину – как туповатую, налитую жизненными соками инженю. И даже симпатичный спектакль Молодого театра (Сергей Корниенко, 2015 год), в котором Юлия и Жан на кухне брутально месили тесто (так передали на сцене секс) предлагал примерно такую же растяжку по типажам.

Поэтому страшно приятно, когда видишь, насколько радикально Урывский отказывается от подобной трактовки. Здесь сперва кухарка (Инна Скорина-Калаба) в неком предбаннике ада (господская кухня – это просто темнота сцены ЗВ), постукивая кастрюлей, размахивая тряпкой, торочит о непорядках в графском доме, а затем – в глубине, как призванный дьявол, появляется Юлия (Виталина Библив), гранд-дама на тоненьких неустойчивых каблуках, с серым мехом убитого животного на воротнике, с сумасшедшим взглядом, нетипичной внешностью, явно нездоровой истерической улыбкой. Складывается впечатление, что для Виталины Библив это такая подготовка к роли Ричарда III; эдакий жестокий царь в юбке.

Сразу же «включается» тема о социальных «низах» и «верхах»; в пьесе она раскрывается на материале фрейдистского унижения/доминирования. Подкрепляя слова кухарки о том, что слуги скачут вокруг госпожи, как собаки, Юлия берет палку, вымазывает рот красной жижей из кастрюли, подходит к Жану и протягивает ему «кость». В это же время она высовывает измазанный язык и дожидается, пока красная капля упадет с уголка рта.

Вообще, все в этом спектакле дано такими отдельными, крупными мазками. К тому же, страшно зарифмованными! От этого скромный, идущий в режиме черного эконом-блекбокса спектакль производит впечатление целого космоса, как на картинах Босха: здесь каждая деталь появляется не единожды, разрастается в символ, развивается, что-то значит.

Например, крупная монета, брошенная Жаном на стол в виде «благодарности» за проведенную ночь, превращается в деревянное колесо, которое таким же характерным движением в конце раскручивает фрекен (это при том, что вначале в колесо вместо одной из перекладин клали Кристину!). Мысленно этот круг можно соединить с лопастями вентилятора-молоха, дающего крупную тень. А еще – огромную тень оставляет сама фрекен, когда Жан рассказывает свой сон о «первой перекладине» (социальной лестницы, конечно же) и в панике водит тряпкой по стене: свет меняется и ты понимаешь, что он натирал силуэт самой Юлии, который затем молча сохнет в течении всего спектакля.

А оцените, например, такой ряд образов.

Переспав с лакеем, фрекен впервые появляется на сцене в белом. На ней бесформенная ангельская ряса-рубаха. Она балансирует с закрытыми глазами на одной ноге, в правой руке – кирпич, в левой – перышко. Кирпич перевешивает, свет гаснет, и она вмиг превращается в горбатое чудовище, которое напоминает химеру с какого-нибудь Собора Парижской Богоматери.

Когда в конце оба любовника решаются на побег и Жан убивает птицу фрекен, запрещая брать ее с собой, в лопастях вентилятора вертятся все те же перья, которые, как мы помним, в пластической зарисовке «не перевесили». А еще сама фрекен в течении спектакля бегает с мокрым подолом белой рубахи, размахивая им, словно крыльями.

Но самое приятное – конечно, не игра знаков самих по себе, а игра в рамках концепции. «Фрекен Юлия» в «Золотых воротах» – о дихотомии «верха» и «низа», о мирах-перевертышах. В такой же степени, в какой и о непреодолимой пропасти между черным (пальто, кожа, земля) и белым (мокрая ряса, цветы, белое перо), «раем» и «адом», грязью и мечтой. Именно поэтому все в спектакле подано очень «полярно» – много острого, контрастного, готического.

«Ну слава богу, что не про печальную любовь» – думается мне в первых сценах. А Стриндберг добавляет: «в том, что моя трагедия производит на многих трагическое впечатление, виноваты эти самые многие».

Елена Мигашко. Киев.

Фото: Аня Бобырева

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-
*/ ?>