Станислав Асеев, журналист, бывший пленный ОРДЛО
Иногда казалось, что другого мира не существует – даже окна в камере были закрашены
Аудио 17.12.2020 14:45

Год назад, 29 декабря 2019 года, в рамках обмена из плена был освобожден журналист и блоггер Станислав Асеев, которого боевики «ДНР» 28 месяцев удерживали в «Изоляции» - тюрьме с нечеловеческими условиями, созданной после захвата Донецка российскими диверсионными отрядами в 2014 году.

Эти тайные застенки расположены на улице Светлый путь. Через год после выхода из них Асеев издал книгу «Светлый путь: история одного концлагеря», в которой рассказал о своем страшном опыте пребывания там.

А его предыдущая книга - «В изоляции» (в которой собраны эссе о жизни оккупированных территорий Донбасса, написанные еще до плена) номинирована на Шевченковскую премию в категории «Публицистика, журналистика».

- Станислав, весь этот год вы активно занимались общественной деятельностью, освобождением других пленных, которые остались на оккупированных территориях, издали книгу, стали лауреатом нескольких международных премий, но удалось ли все же адаптироваться к мирной жизни или, как говорят, мир для вас уже никогда не будет таким, как раньше? Простите, что начала с этого болезненного вопроса.

- Пожалуйста, об этом тоже нужно говорить, потому что мой опыт касается не только меня, а почти всех, кто прошел те же застенки, что и я. Мы все примерно в одном состоянии находимся.

Физически я восстановился полностью, однако психологическое восстановление – это основная проблема, посттравма дает о себе знать. Если говорить о ее внешних проявлениях, то это расстройства со сном, несмотря на то, что эта проблема вроде как ушла после реабилитации в Праге. Но время от времени она снова дает о себе знать – все же 2,5 года сна под постоянной яркой лампой сказываются и откладываются на психологическом уровне.

Также я замечаю за собой, что я в определенных ситуациях, в которых до плена вел себя более или менее спокойно, сейчас веду себя более нервозно, эмоциональнее.

И, конечно, встает вопрос в общении с другими людьми, потому что мне очень трудно общаться на общие темы, которые волнуют рядового украинца: цены в магазинах или политика (которой я в определенной степени профессионально занимаюсь, в том числе как публицист). Мне представляется, что это уже совсем другой уровень по отношению к тем смыслам, которые были в плену. То же самое наблюдается и у ребят, которые вышли вместе со мной из плена. Я живу, например, один, поэтому мне немножко проще – бессонница и на этом все закончилось, но если у человека семья, жена, маленькие дети и с ними надо вести обычную семейную жизнь, то тут возникают проблемы…

- А мне казалось, что именно это возвращение к семье, к привычной жизни в определенной мере и помогает им адаптироваться после таких страшных переживаний, а оказывается, это совсем не так...

- Я говорю так по опыту тех людей, с которыми общаюсь. Действительно, есть такое мнение, которое вы озвучили, и, возможно, кому-то это помогает, но те, с кем я прошел «Изоляцию», говорят, что им трудновато общаться с семьей, потому что такое ощущение, что вообще не о чем говорить.

ПРОШЛО УЖЕ 6,5 ЛЕТ, А У НАС НА ТЕРРИТОРИИ УКРАИНЫ (ХОТЯ И НА ОККУПИРОВАННОЙ) СУЩЕСТВУЕТ ДЕЙСТВУЮЩИЙ СОВРЕМЕННЫЙ КОНЦЛАГЕРЬ

- Определенным образом можно назвать адаптацией вашу активную общественную деятельность. Вот, например, 10 декабря состоялась презентация проекта «Isolyatsia: must speak» - это совместное мероприятие Министерства иностранных дел Украины, украинского института международного благотворительного фонда «Изоляция» и собственно вас. Что это за проект такой?

- Этот проект, вероятно, следствие моей встречи с господином Резниковым (Алексей Резников - вице-премьер-министр, министр по вопросам реинтеграции временно оккупированных территорий – ред.), которая состоялась летом 2020 года. Тогда я позвонил ему и предложил встретиться именно на тему «Изоляция». Пришел к нему с определенной программой и сказал: извините, прошло уже 6,5 лет, а у нас на территории Украины (хотя и на оккупированной части) существует действующий современный концентрационный лагерь, и на государственном уровне этот вопрос даже не поднимается! Я имею в виду - не поднимается на переговорах в Минске. Давайте что-то делать, у меня будет выходить книжка – это один из элементов программы, второй элемент – мы поднимаем тему «Изоляции» в Минске, и третий элемент – выходим на общую пресс-конференции относительно администрации «Изоляции» и «военных преступников». Надеюсь, что пресс-конференция состоится уже в 2021 году, если ничего не сорвется.

После этой встречи с Резниковым у меня состоялась встреча с Андреем Ермаком (руководитель Офиса президента – ред.), он меня связал еще с некоторыми людьми, в том числе и с господином Дмитрием Кулебой (министр иностранных дел – ред.), и Министерство иностранных дел поддержало нашу идею и вышло с предложением проекта «Isolyatsia: must speak», чтобы мощно информационно показать, что это за место такое.

Одним из элементов презентации проекта стала презентация моей книги. Проект рассчитан на будущее, на 2021 год, когда, я надеюсь, мы переведем книгу на английский язык, будем раздавать ее через наш дипломатический корпус МИД западным дипломатам и политикам и создавать больший информационный фон относительно «Изоляции», чтобы было мощное давление на Российскую Федерацию и она в конце концов закрыла это место.

- Насколько мне известно, сразу после возвращения из плена вы лично передали президенту списки пленных, которые находятся в заключении в оккупации для обмена. Какова на данный момент ситуация с теми списками?

- Это очень сложный вопрос. Я действительно передал определенные списки людей год назад. Но, когда на одном из заседаний гуманитарной подгруппы в Минске увидел списки на следующий обмен (которые, я так понимаю, формирует Служба безопасности Украины), то был очень удивлен, потому что там не было нескольких десятков людей, которых я подавал в своих списках. То есть, они были в общем списке на обмен, но в списки именно на следующий обмен почему-то не попали.

Я обратился с этим вопросом к заместителю секретаря СНБО г-ну Руслану Тимченко, и он сказал, что их не имеют права не включать в списки, если я их видел живыми. Я отдельно написал еще одно заявление относительно этих людей, что каждого из них я лично видел в плену в такое-то время в таком-то месте. И так понимаю, что это заявление пошло на СБУ через г-жу Галину Третьякову. Каким образом формируются эти списки, кто их составляет и по какому принципу, я вам не могу сказать, потому что даже для меня это «темный лес».

- А сколько всего было людей в вашем списке?

- Там было чуть больше 80 фамилий. Однако нужно понимать, что это далеко не все пленные, это только те, которых мы точно видели живыми (мы – это те, кто вышел вместе со мной из плена в 2019 году. Тогда мы вместе сели и каждый написал фамилии людей, которых он видел). А ведь еще очень много людей, которых мы просто не видели и которых потом еще бросили в подвалы за 2020 год.

Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ ТАКОЕ МЕСТО - "ИЗОЛЯЦИЯ", И ЧТО ТАМ МОЖЕТ ПРОИСХОДИТЬ ТО, ЧТО ЗА ГРАНЬЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

- По вашей оценке, сколько на сегодня еще содержится людей в тюрьмах на оккупированных территориях?

- Думаю, однозначно, больше 300. От трехсот до пятисот - где такие реальные цифры.

- Страшные цифры. Печально, что о судьбе многих мы так и не знаем, но будем надеяться на лучшее, в том числе и с вашей помощью.

В этом году вы стали лауреатом, как я сказала, нескольких премий, в том числе национальной премии за защиту свободы слова имени Игоря Лубченко и были награждены международной премией «Свободная пресса Восточной Европы-2020» за репортажи из оккупированного Донецка.

Очень дорогую цену вы заплатили за эти награды, и я вас с ними искренне поздравляю!

Но представляли ли вы себе тогда, когда работали над журналистскими материалами в оккупации, все эти риски? Или в тот момент просто не могли иначе поступить, потому что нужно было писать и доносить правду о том, что там происходило?

- Конечно, определенные риски я представлял, но не такие, с которыми столкнулся. Ведь я понятия не имел, что существует такое место - «Изоляция», и что там может происходить то, что за гранью человеческого представления.

Я знал, что меня могут арестовать, знал, что, возможно, бросят в какую-то тюрьму или колонию. Но большую часть своего заключения я провел не в тюрьме и не в колонии - сначала я был в подвалах так называемого МГБ ("министерство государственной безопасности ДНР" – ред.), а потом в «Изоляции». Это не официальные места, даже по их собственному законодательству! Если бы меня кто-то спросил в 2016 или в начале 2017 года, представляю ли я о существовании таких нечеловеческих мест, конечно, что нет, я не представлял, что такой целый мир в Донецке существует.

ИНОГДА КАЗАЛОСЬ, ЧТО ВООБЩЕ ДРУГОГО МИРА НЕ СУЩЕСТВУЕТ …

- У меня сейчас мурашки по коже... Простите, что так расспрашиваю.

В этих невероятно трудных условиях что вам помогло не потерять веру в то, что все же вы выйдете из этих ужасных застенок?

- В то время, когда я находился в плену, у меня был любимый человек, это очень помогало и держало, я хотел ее увидеть.

Но здесь речь не столько о вере, сколько о желании выйти, потому что веры иногда просто не было – я уже не представлял себе жизни за пределами этой камеры в «Изоляции». Иногда казалось, что вообще другого мира не существует... Там ведь даже окна в камере были закрашены белой краской. Мы вообще ничего не видели. Казалось, что это никогда не закончится. Было желание, чтобы это закончилось, но веры иногда действительно не было - и это надо признавать.

- Я читала вашу новую книгу «Светлый путь: история одного концлагеря», и вы там как раз описывали этот феномен, когда люди, которые попадают в тюрьму, начинают говорить о себе в прошедшем времени. Потому что человек как бы себя теряет на период пребывания там.

- Да, это было очень необычно. Как-то я случайно это заметил сначала у одного, второго, третьего и потом стал специально прислушиваться к речи людей, которые вот только попадали в «Изоляцию», и к тем, которые уже там сидели год или полтора.

Те, кто долго находился в «Изоляции», очень часто говорили о себе в прошедшем времени: «я любил, я знал, я гулял» (хотя человек еще жив был и он мог все еще любить, например, какое-то кулинарное блюдо), словно в настоящем времени их уже не существовало.

- Вы начали писать книгу «Светлый путь» еще находясь в «Изоляции»?

- Я начал ее писать еще находясь в подвале Шевченко, 26 - это здание МГБ. Но те рукописи потом у меня отобрали в «Изоляции». Поэтому из рукописей, которые я написал в подвале – почти ничего не осталось в памяти, к сожалению, потому что это было очень давно и я не успел все заучить.

А вот то, что я создал в «Изоляции» (и что у меня тоже отобрали) я смог через год после написания, когда меня уже перевели в СИЗО, по памяти все восстановить и перевез эти рукописи с собой в колонию.

А из колонии, когда нас освобождали, я смог вывезти их благодаря нашему танкисту Богдану Пантюшенко. Я спрятал свои рукописи среди толстой стопки писем от его жены, потому что мы понимали, что их, скорее всего, не будут проверять по каждой страничке.

ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕНЕСТИ ВЕСЬ НЕГАТИВНЫЙ ОПЫТ И ЭМОЦИИ НА ЛИСТ БУМАГИ - ЭТО МОЩНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ

- То, что вы писали (или пытались, учитывая то, что у вас все время отбирали рукописи), находясь там, это, вероятно, тоже помогало держаться? Когда я спрашивала, что давало веру в то, что вы сможете выйти, то наверняка и желание, чтобы эту книгу прочитали люди?

- Бесспорно. Возможность перенести весь негативный опыт и эмоции на лист бумаги, и освободить себя от них хотя бы таким образом – это мощная психотерапия. И, конечно, это проекция в будущее. Потому что, если ты все же создаешь такие тексты, то где-то внутри надеешься, что когда-то это закончится и кто-то должен прочитать все это. Иначе нет смысла писать. Собственно, именно так и произошло.

Но, конечно, я не всю книгу написал в плену. Возможно, треть была написана там, а остальные две трети я написал уже на свободе, в основном в Праге, когда находился на реабилитации.

- Счастье, что все же книга дописана и дошла до своего читателя! Скажите, пожалуйста, из ваших постов в ФБ я поняла, что вы не так давно перешли на украинский язык. Вы ведь до недавнего времени были русскоязычным в общении?

- Да. Я для себя это решил, когда вышел из плена. Я очень много своих взглядов пересмотрел. Всю свою жизнь я разговаривал по-русски, я - русскоязычный человек и сейчас остаюсь таким в смысле, что я думаю по-русски. Написать текст журналистского характера или публицистического я, конечно, могу на украинском, но, если говорить о сложных абстрактных философских вещах, то здесь, с точки зрения мышления, перехожу на русский, потому что меня научили так мыслить – именно на русском языке. На самом деле, очень трудно перестроить не языковой контекст, а контекст мышления. С языка на язык довольно легко перейти, для этого его нужно просто выучить, а вот чтобы мыслить на другом языке, для этого нужен опыт и время.

Конечно, год, который я общаюсь на украинском языке, это мало, чтобы думать на украинском, для этого нужно несколько лет постоянного общения и привыкания к языку.

- Вы очень хорошо говорите по-украински. Даже не верится, что еще год назад вы общались исключительно на русском языке.

- Это парадокс, потому что определенным образом на украинском языке я общаюсь лучше, чем на русском! Потому что украинский я выучил. А человек, который учит язык, обычно четче на нем разговаривает, чем носитель языка.

На русском языке я вообще не разговариваю, и никто у нас на Донбассе не разговаривает на русском языке. Мой русский - это ужасный диалект. Мне понадобилось много времени, чтобы переучить себя говорить по-русски «звонЯт», а не «звОнят», например. Это небольшой пример, который касается бесконечного количества таких примеров в нашем "русском".

ВОПРОС ЯЗЫКА РАСШАТАН ИСКУССТВЕННО, НО ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ЭТО УЖЕ ПРОИЗОШЛО, ЯЗЫК ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭЛЕМЕНТ ЭТОЙ ВОЙНЫ

- А вообще, по вашему мнению, вопрос языка является краеугольным камнем в разъединении Украины или он все же искусственно как-то расшатывается для обострения ситуации в определенные моменты?

- Бесспорно, этот вопрос был расшатан искусственно. Но из-за того, что это уже произошло, язык действительно является элементом этой войны, к сожалению.

Приведу пример: когда я спрашивал своих сверстниц из Макеевки, которые все пошли в так называемое "ополчение", почему они это сделали, они отвечали мне: «Я считаем себя русским!». И я спрашивал: «А почему ты считаешь себя именно русским?». Первое, что они отвечали: "Ну как? Я же говорю по-русски". Эта психологическая связь очень четко используется российской пропагандой, которая говорит, что пространство "русского мира" очерчивается именно на русском языке.

Поэтому, если у нас рядом такой сосед, который применяет против нас вооруженную агрессию и использует язык, чтобы забрать это пространство, в том числе из человеческого ресурса, конечно, мы вынуждены каким-то образом защищать себя. Я за то, чтобы новое поколение украинцев прежде всего было украиноязычным, даже в тех регионах, где на сегодня подавляющее большинство населения русскоязычное.

- В начале разговора вы сказали, что определенным образом занимаетесь политикой – как журналист. А не рассматриваете ли вы для себя возможность пойти в политики по-настоящему? Или присоединиться к какой-нибудь политической силе? Не было таких мыслей?

- На сегодня об этом думать нет смысла, потому что ближайшие выборы довольно нескоро. Да и мыслей таких пока нет - я не вижу ни одной политической силы, в составе которой можно было бы сделать что-то принципиально качественное для страны, а не просто нажимать кнопки в Верховной Раде.

Если бы такие предложения были, то меня, например, интересует силовой сектор, тот же Совет национальной безопасности и обороны. Там люди действительно могут сделать что-то практическое. А что касается классической политики, законодательной власти, то у меня пока есть определенная ирония по отношению к этим людям.

ХОЧЕТСЯ КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ ВЫТАЩИТЬ ОТТУДА МАМУ, МЫ ПОСТОЯННО ОБЩАЕМСЯ С НЕЙ И РЕШАЕМ ЭТОТ ВОПРОС

- Недавно у вас произошло приятное событие – вы получили обещанную президентом квартиру. Я так понимаю, что для вас это не просто появление собственного дома, а еще и возможность вывезти маму из Макеевки, из оккупации и обезопасить ее жизнь. Начали ли вы уже решать вопрос с ее переездом? Это будет легко сделать, или какие-то препятствия могут вам создавать?

- Это будет нелегко, но прежде всего, из-за моей мамы, потому что она не хочет просто бросить все, взять одну сумку и переехать в новое жилье, и я ее в определенной мере понимаю. Она человек, у которого там своя квартира, работа, друзья, родные, там могилы ее родителей. Она говорит, что вообще не понимает, почему должна из-за меня все это бросать, ведь ее не трогают.

- А ее, к счастью, не трогают?

- Пока нет. А ведь я ей объясняю, что я тоже 3 года ходил и меня не трогали, а потом тронули. И сегодня это так, а завтра, если, не дай Бог, она там окажется «на подвале», что я буду делать?

Она хочет хотя бы какие-то бытовые дела решить, продать ту же самую квартиру, хотя сейчас в Макеевке за нее можно получить просто копейки. К тому же с этим много формальностей, связанных, в том числе, и со мной, потому что я прописан все еще на той оккупированной территории. Выписать меня можно через суд. Суд дает запрос в так называемое МГБ, которое должно прислать ответ, что я находился у них в заключении, а они этого принципиально не делают, и я думаю, что и не сделают.

Мне очень хочется сделать все как можно быстрее и вытащить ее оттуда, мы постоянно, чуть ли не каждый день, общаемся и решаем с ней этот вопрос.

Я СКАЗАЛ: СПАСИБО, НО, ЗНАЕТЕ, МОЯ ПРОФЕССИЯ - ЖУРНАЛИСТ, ОНА ПРОЩЕ, ЧЕМ У АКТЕРОВ

- Тем не менее, радует то, что уже есть квартира, есть куда ее забрать. И пусть в этой квартире вам будет тепло, уютно и спокойно.

В завершение разговора вот такой вопрос: я недавно узнала (и это было очень неожиданно для меня), что вы снялись в новом фильме режиссера Валентина Васяновича «Отблиск». Как так случилось и не затянет ли вас актерство?

- (Смеется) Да, это правда. Это неожиданно и для меня было. Я сыграл роль ФСБ-шника - это вообще что-то такое сюрреалистическое для меня. Валентин Васянович приглашал меня в качестве консультанта по обращению и психологическому типу людей, которых пытают другие люди. В его фильме есть такие герои, и мне нужно было просто рассказать, как оно должно быть вживую. Я рассказывал, как эти люди ведут себя, потому что у меня был разговор с одним из них в Донецке. Он меня, собственно, допрашивал. Потом встал вопрос, кто будет играть роль этого ФСБ-шника. И Валентин сказал: "А зачем искать еще кого-то? Если мы снимаем формат, где не всегда играют профессиональные люди, почему бы ты не попробовал?". Я сказал: "Ну давайте, для меня это интересный опыт".

Но я не рассчитал, что это такой титанический, просто адский труд! Потому что те 5 минут, которые войдут в фильм, мы снимали 13 часов. А профессиональные актеры, видимо, еще в 10 раз большую работу делают. Я начал уважать этих людей еще больше и сказал: «Спасибо, но, знаете, моя профессия – журналист, она проще, чем у актеров».

Любовь Базив. Киев

Фото Евгения Котенко, МИД и из социальных сетей Станислава Асеева

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2021 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-