Андрей Парубий, первый заместитель председателя ВР
После смерти Нигояна я понял, что будут убивать. Но мы все были готовы умереть
20.11.2015 10:00

- Жизнь готовила. С 1988 года я возглавил одну из первых в Украине патриотических молодежных организаций, называлась она "Спадщина", мы и тогда готовили себя к сопротивлению. Мы были уверены, что когда будет распадаться Советский Союз, необходимо будет вырабатывать механизмы сопротивления. Тогда мы видели целью деятельности диверсионное сопротивление Советскому Союзу. Первая наша задача - это была организация лагерей. В 1989 году мы создали первый лагерь "Спадщини". Мы собирали воспоминания о воинах УПА. Затем восстанавливали могилы, искали места нашей славы и собирали воспоминания еще живых людей о том периоде. Ну, и очень внимательно изучали механизм организации лагеря, где должно быть от 100 до 300 человек. А уже в 2004 году, когда во время Оранжевой революции мы организовывали штаб в Украинском доме, то между собой шутили, что это то же самое, что и организовать лагерь в горах, - только немножко большего масштаба, но функции те же. Сначала питание и медпункт. Следующая функция - информационная служба, далее - обеспечение. Как ни странно это звучало, но организация сопротивления в новейшие времена, организация Майдана - это навыки, которые мы получили во время создания лагерей, проводившихся в горах, высоко и как бы далеко. Но сам принцип, система и сама форма организации - она очень близка. Понимание первоочередных функций, весь опыт, который я получил с детства, когда читал книги, в том числе основателей скаутинга, пригодился, когда мы делали Майдан. И дух Галичины, понимание веса государственности - и он все время тоже давал большую эмоциональную и моральную основу.

Кроме того, это было традицией семьи. У меня дед воевал в УГА - Украинской Галицкой армии во время первой национально-освободительной борьбы, был единственным пулеметчиком в подразделении. Старшие братья моего отца, а у него было 12 братьев и сестер, были воинами УПА, и вся семья была сослана в Сибирь.

- Когда начинался Майдан, вы чувствовали, что это будет большой массовый протест?

Неподписание соглашения с ЕС стало вызовом, который мог привести к потере украинской государственности

- Тот, кто говорит, что заранее знал о революции, говорит неправду. Если бы кто-то знал, все иначе могло бы быть на любом этапе, на любом повороте. Когда я узнал, что есть отказ по подписанию соглашения об ассоциации, для меня это был очень большой удар. Для меня соглашение с ЕС было не просто обеспечением свобод, прав, экономических выгод. Для меня неподписание соглашения стало вызовом, который мог привести к потере украинской государственности. Я знал все, что будет дальше: Таможенный союз, совместный экономический союз с Россией, а потом через год-два - возвращение Украины в полуколониальное состояние, как это было во времена Советского Союза. И поэтому в тот вечер я написал блог: "Иду на Майдан". Честно отметил, что я не знаю, как это будет, как и сколько продлится, сколько нас придет, но знаю, что я должен быть здесь. Взял свой мегафон, который все время у меня в номере гостиницы лежит, и пошел. Из этого мегафона я начал митинг. В первые минуты нас было человек 70-80, милиции вокруг нас было больше, чем нас самих. Они пришли нас разгонять, а я сказал, что я народный депутат Украины, что это встреча депутата с избирателями, а эта форма предусмотрена и разрешена законом. Я говорил 40 минут или час, а количество людей все увеличивалось и увеличивалось, пока уже вокруг стало несколько сотен человек; я тогда уже на морозе полностью горло сорвал, так что передал мегафон ведущему. Помню, что первым, кого я пригласил после своей речи к выступлению, был Святослав Цеголко.

- Каковы были эти первые ночи?

- В первые ночи нас было на Майдане не более чем полсотни. Я помню, когда приезжало первое метро, и выходили три девочки и шли к нам, так мы все вместе радовались, какой  это большой успех, что к нам присоединяются: "Смотрите, нас больше, нас больше". Люди были растеряны, и особенно первые три ночи, пока в воскресенье не состоялся большой митинг, днем было больше людей, вечером - еще больше, ближе к полуночи на последнем метро люди разъезжались, и бывали минуты, особенно это было 4-5 часов утра, оставалось совсем немного людей. Но была решимость - стоять и держаться.

25 ноября была первая попытка разогнать палаточный городок

Поставить городок возле Украинского дома было технически, функционально легче, в плане защиты и охраны. Ведь тогда властями было запрещено ставить малые архитектурные формы на Майдане. Но сам факт появления палаточного городка был фактически объявлением противостояния. Мы решили, что на Майдане остается часть людей, часть людей - возле Украинского дома, но, собственно, там уже начали строить палаточный городок, это было 25 ноября, тут была первая попытка разогнать палаточный городок.

- 25 ноября состоялся первый бой?

- Да. Около 11 часов вечера боевые подразделения так называемого "черного беркута" были направлены на Украинский дом. Мы только палаточный городок начали раскладывать. И я помню, как вижу, что их колонны идут на Майдан, - и почти никого не было из депутатов. Я вскочил на автомобиль для озвучки, а оказалось, что она не работает. Я крикнул: подходите! Собрались вокруг этого автомобиля, я говорю: идут разгонять Майдан, мы должны их сдержать. И мы тут же перешли через парапеты, выстроились в шеренгу, и вот тогда произошел такой довольно масштабный стык между нами и подразделениями "Беркута". Около 15-20 минут тогда длилось это столкновение, мы их оттесняли к гостинице "Днепр", но во время этой схватки мне нанесли палками более полусотни ударов. Просто был шквал ударов: в результате у меня был сломан палец и закрытая черепно-мозговая травма, но было такое эмоциональное напряжение, что я еще вернулся к автомобилю и с автомобиля смог выступить перед протестующими. А когда спустился, уже приехали коллеги, в том числе Аваков, который сказал: Андрей, тебе надо срочно в больницу. Вызвали скорую, меня положили в машину и отвезли в больницу.

- Когда вы поняли, что пора создавать системную оборону?

- Сегодня у меня был Вятрович, мы вместе вспоминали с ним Михайловскую площадь после избиения студентов. Там, на Михайловской, я понял, что мы будем создавать системную охрану Майдана, уже тогда начали появляться спонтанные группы. На тот момент мы обеспечивали охрану сцены, но уже стало понятно, что необходимо более масштабное обеспечения безопасности Майдана, чтобы больше никогда не допустить, чтобы "Беркут" мог подойти и просто детей калечить на Майдане. И, собственно, из этого возникла идея и баррикад, и более организованной системной защиты.

- Вы формировали повестку дня?

- После избиения на Михайловской площади у нас была одна ключевая задача - вернуться на Майдан. Не было никаких мозговых штурмов, не было никаких ситуационных комнат, все решения принимались оперативно и быстро. Вот мы стояли на Михайловской, нас собралось к вечеру много, и ночью мы не расходились. Еще одно место сбора было объявлено около университета Шевченко. Мы же ночь стояли под колоколами Михайловского. Около 5-7 часов утра, уставшие, изможденные, взявшись под руки, наша колонна пошла к университету Шевченко с большим вопросом - сколько же там наших. Мы были немного потрепанные, немного задымленные, и когда мы вышли туда и увидели просто море людей, поняли, что наша колонна, казавшаяся очень мощной и суровой, оказалась просто каплей среди этого моря людей. И мы так этой колонной прошли, и пошли на Майдан.

- Ощущали триумф?

- Да. Вы спрашивали: "Когда появилось ощущение победы?" Не в первый вечер, не в те ночи, когда нас было по 50 человек. А тогда, когда я видел миллион на улице, тогда было понимание, что это серьезно, что это не просто так. В ту ночь, когда ехали к нам со всей Украины, я помню такую запись в Фейсбуке. Это запись одного неизвестного в то время мне парня, потом я с ним познакомился и долгое время работал. Он написал: "Стоим на заправке "Окко", огромная очередь на трассе "Львов-Киев", все ждут заправиться. Пока стоят в очереди - берут кофе, мрачно курят, заправляются и едут дальше. Женщин и детей нет - одни мужчины, настроены серьезно". Это чувствовалось, что со всей страны, со всех уголков едут и едут, это уже было ощущение, что в стране что-то изменилось, что в стране уже нельзя будет сделать так, как делали 30 числа со студентами.

- Это дало старт для создания самообороны?

- Сначала решили строить баррикады. Я шел от баррикады к баррикаде, уже было огромное количество людей, и говорил: "Ребята, кто здесь старший?" Они говорят: "Еще нет". "Найдите старшего, в 9 часов совещание в штабной палатке позади сцены". А моя штабная палатка сразу была поставлена позади сцены. Так рождалась концепция самообороны.

- То есть вы сами давали им право выбрать руководителя?

Первые пять сотен Самообороны Майдана были сформированы по количеству баррикад

- Да. У меня есть опыт создания парамилитарных структур. Они могут создаваться на большой самоинициативе, на соучастии и совместной ответственности. В этих структурах люди сами определяли, кто командир на данной баррикаде. Я сразу дал номера баррикад. Институтская - это была первая баррикада, в сторону Украинского дома - это была вторая баррикада, в сторону Михайловской площади - третья баррикада, в сторону Киевской администрации - четвертая баррикада и в сторону Городецкого - это была пятая баррикада. Собственно, так были созданы первые пять сотен. В девять часов вечера от каждой из баррикад пришел представитель и сказал: "Меня избрали руководителем". И вот тогда где-то там уже и определялась общая концепция. На этом первом совещании 5 сотников, руководитель охраны палаточного городка и мы уже собрались и определили порядок работы. То есть дежурство у баррикад, укрепление баррикад, сбор того, что нужно для баррикад - началась более системная работа с того первого совещания сотников самообороны, которое я собрал в 9 часов вечера 1 декабря позади сцены в штабной палатке. Это, можно сказать, фиксированное начало Самообороны Майдана. Первые 5 баррикад, первые 5 сотников, первые 5 сотен, затем очень быстро была седьмая сотня, это была охрана городка, а затем - разрастание и увеличение количества сотен.

Я делал все возможное, чтобы не допустить ратификации. И если бы мы тогда это не допустили, гораздо меньше российских войск стояло бы в Крыму, все могло бы пойти иначе. Это строилось с тех пор, вся эта система строилась.

Харьковские соглашения дали им право насытить Крым этими зелеными человечками. Жаль, что нас было слишком мало в тот день, жаль, что мы этого не остановили.

- Вы помните первые жертвы Евромайдана?

- Острее всего врезалась в сознание смерть Нигояна. Знаете, пока идут драки, пока там сотрясение мозга, сломаны руки-ноги, это такое, но когда в центре европейской столицы был застрелен молодой человек... Об этом трудно говорить даже сейчас. Я понимал, что теперь нас начнут убивать. Но мы все были готовы умереть. Нам сообщали ВВшники, которые говорили, что слышали разговор снайперов, называвших мою фамилию. Ко мне приходил парень из спецгруппы, который говорил, что они боятся большого политического резонанса, поэтому не стреляют по ключевым политическим лидерам, но предлагали в качестве цели меня, поскольку расстрел менеджера, организатора - это как раз цель, которая не вызовет такого резонанса, но которая будет сильным ударом по Майдану. Что думать в тот момент, когда ты понимаешь, что ты - мишень и по тебе работают одни из лучших спецслужб мира? Что можно чувствовать? И когда сейчас говорят, что россиян на Майдане не было, то это пусть будет на совести Генпрокуратуры, история покажет свою правду.

- Какой бы вы сделали периодизацию Майдана?

- Первый этап, до 30 ноября, даже до 1 декабря - зарождение Майдана. Как первый импульс, как первая волна, как громкий крик всей Украины: "Нельзя молчать. Надо держаться, надо стоять". 1 декабря - начало масштабного Майдана, Майдана в очень широком, глубоком понимании. С 19 января третий этап, начало жестких противостояний, когда милиция начала применять жесткие методы в отношении участников Майдана.

- Как вы это переживали, что чувствовали, о чем думали?

- Все последние месяцы Майдана я жил в периметре Майдана, понимая все риски.

- Все последние месяцы Майдана я жил в периметре Майдана, понимая все риски.

- Почти во всех европейских странах иммунитет нардепов есть. Он ограничен, а не полностью отменен. Я считаю это правильным, но поскольку есть большой общественный запрос относительно этого вопроса, то я буду сторонником полной отмены неприкосновенности - и депутатов, и судей. Ответ на общественный запрос - признак того, живем ли мы в новой Украине.

Поэтапное, эволюционное преобразование - происходит. Останавливать эволюционный процесс крайне опасно

В Украине происходит борьба между старой и новой Украиной. Много старых форм еще осталось, они никуда не исчезли. Они и не могли просто исчезнуть. Помню, когда формировали первые добровольческие батальоны Нацгвардии, многие ребята сказали: нет, мы туда не пойдем. Все говорили - менты плохие, их всех надо поснимать. Я говорю: ребята, идем в подразделения МВД; они в ответ: в менты не пойдем. Вот такой простой был вопрос: откуда возьмутся новые милиционеры - с Марса мы их выпишем, или из какой-то страны? Знаете, проблема в том, что кроме желания быстрых изменений, еще должен быть механизм этих изменений. Откуда-то должны были взяться пару сотен тысяч новых подготовленных людей. Возможно ли это? Говорю вам как человек, который занимался управлением, - невозможно. Но поэтапное, эволюционное превращение происходит. И здесь большое спасибо и Авакову за то, что добровольческий батальон МВД есть в каждой области. Смогли же создать новую полицию, где много новых людей, идет поэтапное введение новых форм и отход старых. Это - эволюционный процесс, остановить который крайне опасно. Не бывает это быстро и одномоментно, иначе это отнюдь не реформы. Тех молодых ребят надо было собрать, обучить, организовать, чтобы учили их и американские инструкторы, и европейские, мотивировать и выпустить на улицу. И это не за один день делается. Это длинная, длительная, тяжелая, изнурительная работа. Но, несомненно, идет замена старых форм на новые формы. Идет постепенно, идет поэтапно. Антикоррупционное бюро, новая полиция, должен быть избран антикоррупционный прокурор, Государственное бюро расследований.

- Мы оторвались от России?

С первого вече на Майдане, от баррикад - до АТО, до сегодняшнего дня - борьба за государство

- Я могу сказать - да, мы оторвались от России. Но Путин делает и будет делать все возможное, чтобы взять Украину снова под контроль. Он будет прилагать неимоверные усилия. И поэтому я могу сказать твердо, что борьба продолжается - та же самая, которую мы начинали на Майдане с первого вече - борьба за Украинское государство. Она сегодня в других формах, она сложнее, она очень непростая, и она не менее важна. С первого вече на Майдане, от баррикад - до АТО, до сегодняшнего дня - борьба за государство.

Лана Самохвалова. Киев.

. Киев.

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2019 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-