Николай Горынь, общественно-политический деятель, брат Богдана и Михаила Горыней
Большого прогресса за последние два года достигла Украина, он есть, я его вижу
24.08.2016 09:00 590

Еще в материнском лоне он испытал гонения от тоталитарного режима, а следовательно, был просто "обречен" на борьбу за независимую демократическую Украину. Мать, которая носила под сердцем Николая Горыня, вместе со старшими детьми - Богданом и Михаилом - везли в ссылку в Сибирь за националистическую и антисоветскую деятельность мужа и отца.

По дороге женщине с детьми удалось убежать и спрятаться у родных на хуторе. Когда родился Николай, крестными мальчика стали партизаны из УПА - станичный и его жена. Отец - Николай Горынь, не был первым в роду, кто занимался политикой. Его отец, Михаил Горынь, в 1918 году, когда возникла Западно-Украинская Народная Республика, был председателем сельской управы. Его преследовали поляки и даже хотели упечь в тюрьму или концлагерь, но как-то обошлось. Отец тоже с молодых лет был участником националистического движения. Сначала - членом УВО (Украинской Военной Организации). Как только в 1929 году была создана ОУН - Организация Украинских Националистов, отец в свои 24 года стал ее членом и районным проводником.

Семья матери - Стефании Грек не была настолько вовлечена в политику. То были крепкие хозяева, земледельцы, которые все доходы вкладывали в поле. Однако мамин брат - Николай Грек, бывший студент Львовского мединститута, областной проводник ОУН погиб от рук энкаведистов. А ее двоюродный брат Николай Лебедь был одним из лидеров националистического движения. С юных лет включились в национально-освободительную борьбу старшие братья - Михаил и Богдан. Николаю пришлось не только противостоять тоталитарному режиму, но и заложить первые кирпичики в фундамент независимого государства - на посту руководителя Львовского областного совета и облгосадминистрации.

Он был первым и последним председателем ЛОГА периода Леонида Кучмы, который сам подал в отставку с этой должности, и тем самым продемонстрировал, что идеологически и идейно отличается от президентской команды. Это был также единственный глава области, который потенциально мог оппонировать главе государства. Из-за своего морализаторского характера Горынь не понимал и отвергал немало схем по управлению регионом, которые принесли преемники. По тем же причинам не приложил усилий к формированию львовских финансово-промышленных групп, которые бы могли конкурировать с другими территориальными группами в Украине (в кулуарах ОГА поговаривали, что в кабинете Горыня представители различных бизнес-компаний безуспешно пытались оставить чемоданы с несколькими сотнями тысяч долларов в обмен на зеленый свет в перераспределении собственности). Итак, Горынь объективно и закономерно сошел с политической авансцены. Однако он был тяжеловесом в политике.

Факт провозглашения Независимости Николай Горынь считает знаменательным, но несколько лет назад отмечал, что слишком большой радости от того, что сделано за более чем два десятилетия, у него нет, потому что было гораздо больше потеряно, чем приобретено, если сравнивать с соседними государствами.

О достижениях и промахах на трудном пути становления нашего государства с Николаем Горынем беседовала корреспондент Укринформа.

ПЕРВЫЙ РАЗ НЕ СУМЕЛ ОТВЕТИТЬ, ЧТО ТАКОЕ ДЛЯ МЕНЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ

- Верховная Рада приняла акт Независимости. Мне кажется, наступал другой период, и эту независимость надо было так сформировать, чтобы она соответствовала духу и настроениям украинской нации...

- Было непросто, но это произошло. Меня порой спрашивают: а что такое для тебя лично Независимость. Первый раз я даже не сумел ответить. Но потом подумал и одной журналистке сказал: это все равно, что спросить человека, что для тебя родня, что для тебя семья, что для тебя мама, отец. Почему ты в их кругу себя можешь чувствовать человеком свободным, человеком, окруженным определенным образом той атмосферой, которая соответствует твоему духу, твоим настроениям. Так случилось и 24 августа. Я вспоминаю тот день, потому что у нас проходил митинг возле Оперного театра. Где-то даже фотография у меня сохранилась - женщина стоит с небольшим по формату листом бумаги, и там крупными буквами написано "Україно-ненько, ти вільна!" И вы понимаете, это был какой-то такой момент, когда действительно что-то сжало горло, и на глазах едва не выступили слезы. Это и есть ответ на те вопросы, что такое для людей, для украинцев, независимое государство.

- Николай Николаевич, между тем три года назад, выступая на академии, вы сказали, что независимости мы не добились еще. Не той дорогой идем.

- Проблема не в том, что мы не добились. А в том, как мы добывали эту независимость, формировали ее, когда получили тот первый серьезный юридический акт. И нынешнее положение в обществе передается и в наши руководящие органы и властные структуры, потому что как выбираем, так и действуем. То есть, общество не было готово что-то предложить гораздо сильнее. Говорят мне порой, пишут, особенно после одного и второго Майдана о том, что мы отдали власть не тем людям. А кто мог тогда принять ту власть? Вопрос стоял в том, была ли организация, структура, которая могла бы после событий и первого, и второго Майдана взять власть и сказать, что мы сегодня и есть власть, которая поведет нормальным путем, и мы получим, определенным образом, и положение в обществе, и положение в мире. А результат показывает, что мы снова выбираем тех, которые на слуху, но не всегда отвечают интересам украинского народа, украинской нации, интересам украинского государства.

- И разочаровывают.

- Я не считаю, что надо разочаровываться. Потому что когда приходит разочарование, парализуется дух, воля, тогда нет работы. Тогда есть стон, плач, а этого не может быть. Мы сейчас очень критически относимся к тому, что происходит в нашем обществе. Но в последнем интервью в газете "День" посол Пайєтт из Соединенных Штатов Америки просто заявил, что вы себе даже не можете представить, какой большой прогресс за последние два года сделала Украина. Прогресс есть.

- Вы его видите - это прогресс?

- Я его вижу.

- В чем он, скажите, пожалуйста. Потому что мы его как правило не видим.

Прогресс идет, он начался, и такого не было ни в 91-м году, ни в течение всех последующих лет

- В том, что не умерли основные демократические принципы в украинском государстве. Они получили больше развития. Более серьезной стала активность самого общества, появилось волонтерское движение. Люди начали организовываться в соответствующие группы, которые имеют те или иные интересы, но это волонтерское движение работает не на удовлетворение личных потребностей. Это то, что должно бы уложиться кирпичиками в здание будущего государства. Если гражданское общество и в дальнейшем будет развиваться, мы достигнем успеха. Но прогресс идет, он начался, и такого не было ни в 91-м году, ни в течение всех тех лет и, тем более, не было в 2004-2005 годах. В эти годы оно есть. Мало того, есть движение, достаточно серьезное, в реорганизации некоторых государственных структур. Есть моменты, которые уже свидетельствуют: если не сойдем с этого пути и добавим определенной динамики, ускорения процесса, то мы достигнем успеха.

Становимся на другие рельсы, перерезая ту пуповину, которая связывала нас с прошлым - ментально, духовно. Потому что мы все были продуктом той старой советской системы

- Вы говорили, что нету, не видно еще дороги к Независимости. Какой вы видите эту дорогу, почему?

- Вы понимаете, я говорил, что тогда, в 91-м году было очень тяжело определяться. Два миллиона, или сколько было коммунистов в украинском государстве, большинство из которых выбросили билеты, но психология человеческая не изменилась. И человеческую психологию нельзя изменить, я всегда повторяю: это не выключатель электрического тока, что сегодня переключил - свет есть, раз - и выключил. Так не может быть. Нужно очистить общество. И думаю, тот процесс, запоздавший на 25 лет, - декоммунизации, - который прошел в Украине, он также является очень серьезным этапом в том, что мы становимся на другие рельсы, определенным образом, перерезая ту пуповину, которая связывала нас с прошлым, даже не организационно, а ментально, духовно. Потому что мы все были продуктом той старой советской системы.

ДЕКОММУНИЗАЦИЯ ВО ЛЬВОВЕ В НАЧАЛЕ 90-Х

- Николай Николаевич, вы упомянули о нынешней декоммунизации. Но, собственно, вы делали первые в независимой Украине шаги по декоммунизации: поднятие флага на ратуше, на оперном театре. Демонтаж памятника Ленину. Как принимались решения об этом? Как это происходило?

- Знаете, был очень интересный момент. 90-й и 91-й год мы еще жили при Советском Союзе, до 1 декабря 1991 года, практически, все структуры были советские. Чорновил как председатель Львовского областного совета был одновременно и здесь, и ездил в Киев. И когда он приезжал сюда, мы довольно часто проводили сессии. Длинные такие, и там очень много принималось решений. Вот он каждый раз, приехав спрашивал, что подготовлено на следующую сессию. А я как заместитель говорил ему: такие, такие вопросы.

Он мне говорил: Николай, времени мало, мы должны использовать этот момент максимально, потому что неизвестно сколько мы еще здесь будем. А то, что мы сделаем, оно уже ляжет в будущий фундамент украинского государства. Он как в воду смотрел. Понимал, в насколько ответственное время мы стали действующими лицами.

- Все-таки это действительно происходило еще при Советском Союзе, свержение памятника, насколько оно было связано с личным риском? С риском попасть снова за решетку.

- Был большой риск, но силовые структуры - и КГБ, и армия, и милиция, мне кажется, чувствовали то настроение общественности Галичины, и были провокации, но серьезно они не вмешивались в эту проблему.

- А в чем заключались провокации?

- Например, когда снимали памятник Ленину во Львове, вывели курсантов политучилища и хотели обострить ситуацию, то есть, устроить какие-то драки, другие вещи, а тогда уже можно было бы подключить и силовые структуры покрупнее. Но на это не пошел командующий округом, к чести его, тогдашний командир генерал-полковник Скоков. Он, возможно, имел личные причины для этого, потому что у него были очень сложные отношения с партийным руководством - с Вячеславом Секретарюком (первым секретарем Львовского обкома КПУ), с другими. Но удалось удержать ситуацию. Так же поступила милиция и КГБ.

Правда, когда дошло до ГКЧП, тогда кагэбешникам повысили примерно в два раза зарплату, даже выдали оружие, автоматы, потому что думали, что развитие после ГКЧП пойдет другим путем. Так вот, чтобы можно было силовым способом подавить, если будут какие-то очень серьезные беспорядки. В связи с тем, что практически все структуры власти на Львовщине в 90-м году были обновлены, то очень трудно было сделать какую-то серьезную провокацию, чтобы взвинтить ситуацию и сбить нас с того пути, на который мы стали. А, понимаете, можно было сделать это очень легко. Если бы не была настолько деморализована именно коммунистическая среда в Советском Союзе и в Украине, то я думаю, во время ГКЧП, положив несколько тысяч человек, можно было бы определенным образом "стабилизировать" ситуацию. Но уже было другое морально-этическое состояние того общества.

ГКЧП ЗАСТАЛО МЕНЯ В ОТПУСКЕ В КАРПАТАХ

- Николай Николаевич, где вас застало ГКЧП, и какие чувства вы тогда испытали?

- ГКЧП - это очень интересно. Я был в отпуске в Черногоре, в Верховинском районе - село Дземброня. Выдающийся украинский художник Владимир Патык пригласил нашу дочь поехать с ним в Космач, говорит, посмотришь на гуцулов, как они одеты. А дочь тогда еще училась в университете. В шесть часов утра мы встали с женой и отправили ее вниз.

Ясно, что спать уже было невозможно. Я включил радио, слушал "Свободу", ничего не мог понять. Затем украинские станции передавали, как и все в Советском Союзе, музыку из "Лебединого озера", а тогда все услышали то "постановлєніє №1 ГКЧП". Через некоторое время уже передали откуда-то из-за границы, "Голос Америки", не помню точно. Мобильных телефонов нет. В селе Дземброня тоже нет телефона, мы на высоте 1 300 метров, там хата, где мы все время отдыхали.

И вот такой очень хороший человек Перепелица, он работал, кажется, в "Облпотребсоюзе", взял машину и говорит: я вас отвезу во Львов. А гуцулка, у которой мы жили, просит: перебудьте, мы вас спрячем, вы же понимаете - будет что-то старшное, вас посадят. Но мы поехали...

- Все-таки поехали во Львов?

- Поехали во Львов, ни дочь не знала, ни Патык - никто не знал. В Космаче была служба Божья на Спаса. Никто не знал, что уже ГКЧП. Художник тот вернулся в Дземброню, они и дальше не знали, пока им не сказали. Мы приехали в Ворохту - флаги висят. Украинские флаги. Приехали дальше в Борогодчани.

- Украинские советские или украинские - уже желто-голубые?

- Украинские. Приехали в Богородчани, проехали Рогатин, все в порядке. И в два часа я уже был во Львове, переоделся и сразу - в областной совет. Там уже все кипело. И удалось, несмотря на сильные протесты тогдашнего председателя Львовского телерадио, который не хотел нам предоставить эфир, но через Киев таки удалось, и мы единственные вышли на телевидение с обращением к львовянам.

- И что было в том обращении?

- То был призыв о том, что ГКЧП проиграет, а мы все-таки пробьемся, победим. То были вещи, которые должны были вселить оптимизм и не дать посеять панику среди людей. Ведь еще не таким твердым, стойким был характер общества.

А вечером уже собрался президиум, мы приняли решение 20 числа провести митинг. Позвали тогдашнего заместителя командующего округа, потому что самого Скокова не было, всех командующих округами повезли в Форос, к Горбачеву, чтобы таким силовым способом заставить его отказаться от президентства, чтоб они могли легитимизировать свою власть. Позвали тогдашних начальников КГБ и милиции и предупредили, что Львовский областной совет будет проводить митинг 20 числа возле университета, возле памятника Франко. На этом митинге мы подготовили и зачитали три обращения. Одно - к украинскому народу, второе - к армии, чтобы не выступала против народа, и третье обращение, которое приняли, - в поддержку Ельцина. Ибо мы уже видели картинку того, что творится в Москве. И был разговор, кстати, тогда 20 числа с Бурбулисом, тогдашним руководителем администрации Ельцина. Он просил о поддержке Ельцина.

Поэтому когда мы заявили очень четко 20 числа нашим силовым структурам, что ГКЧП проигрывает, они были очень удивлены. А 22 числа мы уже взяли обком партии, где нашли перфокарты, на которых были все постановления ГКЧП, и это подтверждало, что и украинская компартия участвовала в том ГКЧП. К счастью, уже были факсы, и мы переслали их. Очень долго те перфокарты не могли запустить в дешифровальный аппарат, никто же не знал всей той истории, хотя это была большая ошибка общего отдела обкома партии, потому что там было написано: после получения - уничтожить сразу. Передали Лесю Танюку, как члену президиума Верховной Рады, уже распечатанные постановления ГКПЧ, и это легло в основу более позднего запрета коммунистической партии Украины.

- Долго шли все-таки к тому запрету.

- Но после этого через суды, воспользовавшись неопределенностью и деморализованностью общества, компартию вернули, и так это гниение продолжалось. Хорошо кто-то из экспертов сказал, что революции в Украине не было. То были не революции, ибо революция кардинально меняет ситуацию общественно-политическую, в обществе в целом. У нас такой, знаете, процесс гниения старого, он долгий, и очень надо беречь те зернышки, которые прорастают, чтобы из них что-то выросло.

- Николай Николаевич, может, вас обидит этот вопрос, но я должна его задать. Когда советской властью была объявлена амнистия для участников ОУН-УПА, ваши родители «сдались». Разумеется, они были вынуждены, потому что иначе - репрессии. Но как они себя после этого чувствовали, не отвернулись ли соратники?

- Нет. Прежде всего, папа был в процессе и при Польше, и во время войны, и после нее. И когда, практически, уже все отступили с Украины, подполье было очень уж мало в его краях, он тогда еще был краевым проводником ОУН. Он, насколько мне известно, уступил под давлением матери...

- Ну, ребенок был, можно понять...

- Я только родился, и он вызвался сделать это. Он пришел, я уже немного помню, хотя и был маленьким. Но мне запечатлелся в памяти другой спор. Мама категорически сказала, что она в селе, в колхозе, не останется. Папа колебался, он видел, что неизвестно, как будет с ним, ведь вызваться - это было одно, а результат мог быть совсем другим. Говорил, что останется в селе, но, в конечном итоге, мама победила. На одну подводу погрузились, еще не были организованы колхозы, еще не было полного закрепощения крестьян, и мы выехали - 14 километров до Ходорова, где сняли квартиру.

- Николай Николаевич, а та амнистия была настоящей, не было после нее преследований, давления какого-то?

- Не было. Как ни странно, но все равно у папы собирались. Мама закрывала окна такими одеялами старыми. Собирались коллеги просто поговорить о политике. Ну, и еще где-то в 55-56-ом годах, и не только в нашем доме, практически у всех соседей, как только темнело - сразу наглухо закрывали окна, и при каждом стуке сразу вздрагивала вся семья, думали, что уже пришли за ними.

- Вашими крестными были партизаны. Дожили ли они до Независимости?

- Вы знаете, я не встретился ни с кем, к сожалению. У меня так получилось, что я не знал ни дедов, ни бабушек, потому что по линии матери еще в 40-м году вывезли в Казахстан. Они там поумирали. Мама была уже замужем тогда. Мамин отец, то есть мой дед, приехал из Америки, был состоятельным, таким очень крепким хозяином, как говорили, середняком. И их всех - и двоих маминых сестер, и брата, и родителей - выселили. И они почти сразу там умерли, в Казахстане. Дольше всех прожил мамин младший брат, но тоже умер в Казахстане. Теперь приезжает сестра двоюродная из Ташкента, она там осталась.

- А как судьба крестных сложилась - вы так и не знаете?

- Он был врачем, а она - в подполье. Знаете, еще был такой период, когда я был школьником, родители оберегали нас очень серьезно, а потом, уже став постарше, я так и не расспросил обо всем у мамы. Не смотря на общее воспитание, общие подходы такие, что формировали национальную позицию, меня очень берегли от любой политики. Такое отношение, кстати, перешло потом на двух моих братьев, которые старались так же минимально информировать и привлекать меня к каким-то политическим вещам.

АРЕСТА ИЗБЕЖАЛ БЛАГОДАРЯ БРАТУ БОГДАНУ

- Да, очень много сказано о роли в политической освободительной борьбе Михаила, Богдана Горыней, меньше - о вашей. Скажите, к чему братья таки привлекали вас?

- Знаете, я, по правде сказать, висел на волоске. А избежал ареста так. Тогда Михаил ушел в отпуск, а когда его уже после отпуска арестовали, он оставил мне ключи от квартиры, оставил пленки и сказал: столько-то экземпляров сделать определенных работ. Но потом... я уже начал, разложил все, а тогда Богдан мой говорит: ты знаешь, я буду это делать, я перееду сюда. Там у него, как будто были какие-то проблемы с квартирой, вот он и взял те ключи.

- Берегли вас...

- Ну, не знаю, я так и не расспрашивал Богдана. Единственное, после этого у меня возникли очень серьезные проблемы в политехнике, но благодаря Ростиславу Братуню (известный украинский поэт, - ред.) меня спасли и там. Мне предложили в институте с автоматики перейти на химию или на нефтяной, давали 2 месяца на доздачу 10 экзаменов и 15 зачетов, что было невозможно, потому что это совершенно из другой парафии. Тем более, я не очень любил органическую химию... Вот меня просто не допускали к занятиям. Я так ходил, ходил, а потом на последнем свидании с Богданом он мне говорит: ты еще встреться с Ростиславом Братунем.

Кто-то дал мне телефон, я перезвонил, пришел к Братуню, он как раз вернулся из Нью-Йорка, потому что был делегатом от Украины в Организации Объединенных Наций. Мы посидели, я рассказал обо всем, и он пошел по инстанциям. Потом меня он завел в КГБ, к такому генералу Полудню. Тогда он пошел к секретарю парткома в политехнике, к ректору, еще и в обком. А к Ростиславу как к полномочному представителю Украины в ООН, наверное, все-таки прислушались. Вот так он меня и оставил, светлая ему память. Потому что неизвестно, как бы сложилась моя дальнейшая судьба.

ЕСЛИ БЫ ЧОРНОВИЛ НЕ БЫЛ СЛОЖНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ТО БЫЛ БЫ НЕ ОН

- Об отношениях с Чорновилом расскажите, пожалуйста. Он был сложным человеком, говорят, наверное, и сотрудничать с ним было непросто.

- Если бы он не был сложным человеком, то не был бы Чорновилом. Он постоянно спешил в жизни к свободе. Он невероятно много работал, владел даром определять самое главное в деятельности, имею в виду, когда мы уже были в областном совете. Он был тем постоянным мотором, который закручивал ситуацию. Ясно, что он имел и оппозицию - очень серьезную, мощную. Национальную оппозицию, не от коммунистической партии. Сессия была непростой.

- А какие были разногласия в демократическом лагере?

- Чорновил возглавлял тогда Хельсинский союз. И ему, я так думаю, не нравилась такая немножко галицкая вялость и много болтовни, а мало работы. Он по-настоящему понял силу "Руха" только после президентских выборов, и тогда сразу поставил вопрос о формировании партии, начал ее развивать.

Была еще одна вещь: Чорновил таки был авторитарным несмотря на все... Я думаю, проблема украинских национальных партий в том, что они все были вождистскими. Был ли это Лукьяненко, Чорновил, или Михаил Горынь. Те люди, которые стояли ниже в иерархии партийной, к сожалению, не дотягивались до лидеров. Поэтому лидеры силовым, таким авторитарным способом проводили решения, которые сами считали целесообразными. А партия, где нет внутрипартийной дискуссии, просто умирает. Должны быть столкновения политических мнений для того, чтобы выработать правильную линию. И поэтому Костенко и еще целая группа - Заяц, Драч и другие, начали бунтовать, а потом откололись и образовали УНП.

- Какие еще ошибки, на ваш взгляд, делал Чорновил, были ли между вами какие-то противоречия?

- Мы очень интенсивно работали, чтобы начинать дискутировать по поводу тех или иных проблем и входить в ступор. В начале 90-х годов во Львовском облсовете было, кажется 20 или 23 комиссии и еще президиум, в который также входили люди с разными мнениями. Тут и сталкивались интересы, шлифовались идеи, и наконец, побеждала какая-то одна мысль. В большинстве случаев - Чорноволова. Те, кто не мог дорасти до его понимания вещей, организовывали акции, которые в итоге не давали никакого результата. Но оно подогревалось, постоянно кипело все. К счастью, Чорновил умел даже тогда, когда были серьезные какие-то обсуждения и конфронтационные мнения высказывались, все-таки находить общее мнение, здесь ему надо отдать должное. Мне тяжело говорить о каких-то ошибках, потому что, как у каждого невероятно талантливого человека, у него были непростые отношения практически со всем окружением.

- Вернемся к 90-91-му годам. Было ли тогда предчувствие перемен, ощущение, что Независимость все-таки состоится?

- Общую тенденцию развития общественно-политической ситуации в Советском Союзе и Украине в частности уже все понимали, что оно все шло к развалу. Но никто не надеялся, что произойдет это так быстро.

- Скажите, отличалась ситуация 80-90-х годов во Львове от других городов и чем именно?

- Да, знаете, отличалась даже от ситуации в Тернополе, Ивано-Франковске.

- Даже так, а почему?

- В Тернополе была значительная часть коммунистов-депутатов. У нас из 200 человек их было 40, из которых только 10 или 12 таких, кто остался на позициях, а остальные сбросили билеты и начали нормально работать. В других городах Западной Украины было намного сложнее, там труднее было даже провести президиум, в частности, и во время ГКЧП принять заявление. Я уже не говорю про остальные регионы.

КОГДА НЕТ ЕДИНОЙ НАЦИИ, ПОЯВЛЯЮТСЯ СЕРЬЕЗНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

- Сопротивление еще и сейчас сохранилось.

- Представьте себе, вижу несколько дней назад ситуацию, по телевидению показывают тех учителей в Запорожье, которые занимаются пропутинской пропагандой в соцсетях. Как так может быть?

Когда нет единой нации, такой сплоченной, как литовцы, латыши, эстонцы, поляки, чехи или другие, появляются серьезные проблемы. У нас они - до сегодняшнего дня, и мы будем выбирать такую власть, каким является, соответственно, общество, хочешь-не хочешь.

Посмотрите даже на наши партии, "Свободу", например. Многие связывали большие перспективы с тем, что появляется национальная партия, которая получила сравнительно значительное количество депутатов в Верховной Раде. Но когда появились деньги, то вдруг все пропало. И сейчас мы уже не слышим, есть "Свобода" в политикуме, или нет. Есть Ильенко, сидит, еще там кто-то, пара-тройка человек в Верховной Раде, но это не та сила, что оставляет какой-то след, потому что есть коммерсант, который за деньги практически приватизировал партию.

Есть и другие аналогичные вещи. Я по-разному относился к Тимошенко. Когда-то она здесь ломала руки и ноги, делала газовые сделки, в тех Единых энергетических системах, а после я был восхищен ее силой, это женщина невероятной физической выносливости. Когда Ющенко вернулся после Австрии с лечения, она была в Черновцах. Выступила раненько в Черновцах, приехала оттуда - в Тернополе выступила. Но, шлейф... Олейник, братья Буряки, Васадзе и все другие, все те денежные мешки, которых она привела в политику, которые, практически, никогда не работали и не будут работать на Украину.

Однако есть политические силы, которые исходя из той ситуации, что сложилась у нас после последнего Майдана, все-таки пришли и сцементировали государство. Они государство во время войны и разрухи спасли. А как дальше будет, зависит от нас.

- Кого вы относите к спасителям государства?

- И Яценюка, и Порошенко. Я не хочу говорить про кого-то воображаемого, кто мог бы быть. Две или три недели назад журналисты спрашивали Дония, так он сказал по какому-то каналу, что лучшим президентом был бы Хмара. Для политика абсурдно говорить такие вещи. Я хочу поставить по-другому вопрос. Прошел, закончился тот Майдан, идет борьба, еще все януковичи почти на местах, кто в такой ситуации может возглавить государство? Я отдаю должное Турчинову, который стабилизировал тот момент. Потому что так, как он провел Верховную Раду и как исполняющий обязанности президента сумел все удержать, когда началась, практически, агрессия России... Но сейчас я не вижу кандидатуры, которая бы могла возглавить государство, кроме Порошенко, просто не вижу. Ну, вот выберите из политикума...

- Да, мы тоже не видели. Но сейчас есть разочарование.

- А почему?

- Потому что очень плохо жить, и ничего для того не делают, чтобы народу стало лучше.

- Проблема не в том. Вдруг 20% объема промышленности выводится из государства. Каждый день несколько десятков миллионов идет на армию, так чего вообще хотеть?

- Но решения принимаются циничные, понимаете, повышение зарплаты Президенту, главе правительства - на фоне полного обнищания людей.

- Ну, я так же могу сказать, потому что я пенсионер, но несмотря на все это, отдаю должное всем, и слава Богу, что мы удержались. Теперь думаю себе так: есть у нас нынешний рейтинг. Есть Юля, Ляшко, Порошенко, ну, и нет никого больше. Ну, еще, может, будет тот, Ярош, который в ночь, когда бежал Янукович, сидел в его кабинете и по сей день не объяснил, что он там делал. Кто из тех, рейтинговых станет тем, кто выведет государство? Других у нас нет. И люди проголосуют. Проголосуют за того парня, который трезубые вилы держит?

- Нет. Думаю, такого не произойдет.

- Самые высокие рейтинги сегодня у Тимошенко и у него. Поэтому не стройте себе иллюзий. Возможно, политика сделала меня слишком уж реалистом. У меня уже нет эйфории никакой. Политику я бросил, но к сожалению, она меня не бросает. Хотя туда я попал волею случая, Чорновил разыграл ту карту, я не хотел идти.

- Во власть?

- Во власть. Потому что в принципе был, пожалуй,  только один заместитель в областном совете, но Чорновил решил, что может быть очень тяжело из-за коммунистов, и Кравчук разрешил еще одного заместителя. Тем заместителем мог стать Погребняк - секретарь обкома партии, но, наверное, ЦК ему запретил. И Чорновил начал меня "обрабатывать". Я сначала не дал согласия. Для меня отойти от инженерного кульмана - и на должность заместителя облсовета - это была адская работа. А еще Чорновил с легкой руки сбросил на меня урегулировании религиозной ситуации. Когда-то в одном селе меня одна женщина так приперла к стене и сказала: пока не подпишешь постановление об отмене поочередного богослужения, отсюда не выйдешь. Страшные были времена... В 95-м году я получил инфаркт, потому что было очень тяжело. В 8 часов я выходил, в основном шел пешком на работу, а в 23-и возвращался. Надо было каторжно работать. Не потому, что у меня было так много должностных обязанностей, просто надо было постоянно входить в экономику, в сельское хозяйство, во все.

- И вы поэтому пошли добровольно с этой должности?

- Я ушел с должности. Знаете, я был избран общим голосованием всего населения области. Меня никто не мог уволить - ни Президент, ни областной совет. Но наши партии, которые уж очень хотели денег, - в 94-м году шли выборы, а у них не было на это средств. Вот для финансирования в основном привлекали председателей колхозов. Поэтому во Львовском областном совете появилось большое колхозное лобби. И они начали собирать подписи (против Николая Горыня, - ред.). Говорю им: ребята, я воевать не буду. Мне вполне серьезно предложили, мол, давай поделимся. Ты дашь нам столько-то, столько-то, такие-то должности и... Говорю: нет, так быть не может. Я поехал к Кучме, написал заявление. Через месяц ушел и с поста председателя, потому что я был и главой областной администрации, и председателем облсовета.

Потом возвратился по-дурацки в 2006 году, уже при Ющенко, в областной совет, побыл там два года. Еще живы были иллюзии, что областная рада такая же, а там - уже деньги. Каждое решение, а решения очень интересные, все законные, не было там ни одного незаконного, но клиента ставили в такие условия, что он должен был заплатить. А у одного нынешнего депутата Верховной Рады имелась тетрадь, где за каждое решение - такой-то депутат - 100 долларов, за то - 150, 200, 300. А, например, решения по земле, отводу, воде, песку, карьерам и другие - 20 тысяч долларов стоили. И сколько меня не просили остаться, я отказался.

- Возможна ли при такой коммерциализации наша подлинная Независимость?

- Возможна. Я знаю очень много сейчас молодых людей, которые начали свои бизнесы, которые жестко ведут ту политику, которые не идут ни на какие взятки и на все остальное. И есть масса тех же самых людей, которые включились в волонтерское движение. То есть, это что означает? Семена из этой гнили таки прорастают.

Нинель Киселевская, Львов.

Фото: Маркиян Лысейко, Укринформ.

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с маркировкой «Реклама» публикуются на правах рекламы.

© 2015-2017 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-