Елена Живко, руководитель ВОО «Объединение добровольцев», волонтер, адвокат
Мы не привозим «груз 200» или трупы, мы везем тела героев и целую Вселенную для их семей
19.07.2022 11:00

С Еленой Живко мы несколько раз договаривались об интервью, но поймать ее во Львове не так и просто. "Хорошо, но я не знаю, где могу быть завтра", - говорила она. И обычно ехала на восток, на юг, туда, где каждая минута измеряется человеческой жизнью. Волонтер с 2014 года ездит в зоны боевых действий, а ее организация «Объединение добровольцев» разветвлена по всей Украине. Однако с началом полномасштабного вторжения хрупкая женщина, львовская адвокат и активистка взялась за дело, которое часто не под силу многим мужчинам – она из-под обстрелов привозила тела погибших украинских героев родным.

ДОНЕЦКАЯ ОБЛАСТЬ СЕЙЧАС - ЭТО ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ, ДРУГАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

- Елена, вы недавно вернулись с Донбасса. Где именно были и с какой миссией?

- Эта поездка в Донецкую область впервые за время полномасштабного вторжения была исключительно волонтерской: я привезла на восток гуманитарную помощь и обратно не забирала тел наших героев. Как бы это странно ни звучало, это были замечательные эмоции, потому что наконец мы пообщались с нашими ребятами, потому что, когда ты едешь с миссией забирать тела наших защитников, то времени на общение совсем нет. Я была в районе Краматорска, Славянска…

– Но там сейчас наиболее опасно в Украине. Какая была ситуация?

– Конечно, опасно и в самом деле ситуация еще обострилась. Неподалеку от нас прилетали крылатые ракеты, было слышно арту, звуки взрывов. Ничего не изменилось – это война. С момента полномасштабного вторжения, когда мы были на юге, уже, пожалуй, как ни странно, к этому привыкли. Сказать, что не было страшно, не могу, потому что страх всегда есть. Когда мы привезли помощь, ребята как раз выезжали, чтобы ее забрать, некоторые приезжали из-под Лисичанска, прямо из боев. Они приходили в страшную жару в разгрузках, касках, тело уставшее, загорелое, но лицо бледное от усталости и, вероятно, от адреналина. И конечно, когда ты смотришь в их глаза, такое впечатление, что они пришли из другого мира, но их сила, вера и какой-то азарт придает тебе уверенность. Преимущественно больше всего ценится вода. Потому что жара +40, и когда ты на раскаленную каску просто льешь воду, она даже дымится.

– А как ребята? Как их боевой дух? Знаю, что тогда как раз выходили из Лисичанска, когда вы были на востоке. Это их не деморализовало?

- Каждое подразделение по-разному. То, куда я ехала, – это элита наших войск, и я не видела их деморализованными ни в коем случае. Конечно, есть разные люди, разные факторы. Кто-то уже знал, что мы из Лисичанска выйдем, кто-то это положительно воспринимает – мысли разные, но дух боевой. Я всегда им говорю: если вы здесь не выдержите, Украина погибнет и наших детей не будет. И они понимают это.

Когда идут бои, вообще трудно говорить о какой-то деморализации, они возвышенные, у них светятся глаза, о плохих вещах им совсем не хочется говорить, им нужно возвращаться, тянет к бою, они в пылу. Конечно, есть вещи в их разговорах, которые нам кажутся совсем дикими, например: «Ты знаешь, Иван 300-й? Всего оторвало руку и ногу, это повезло». Они радуются, что он жив, потому что в этой ситуации мог быть совсем другой конец.

Донецкая область – это вообще другое измерение, если Харьковская, Днепропетровская и другие живут, то на Донетчине сугубо борются за выживание. И если ты проезжаешь по Днипру, там люди гуляют по набережной, пьют кофе, поют, работают, то миновав отметку «Донецкая область», попадаешь в совершенно иную реальность. Здесь автобусы не курсируют для гражданских, а везут ребят в крови, то есть их состояние не такое тяжелое, чтобы везла скорая, и их так доставляют из боев в больницы. И ты едешь, а их десятки вышли на перекур, и все футболки, штаны в крови, но это здесь привычно. Они радуются, что живы и имеют шанс на жизнь.

– А гражданские помогают нашим? Или наоборот?

- Есть разные: есть прекрасные люди, помогающие, но есть случаи, когда ждут «асвабадителей». Даже в прошлом году наша организация в Северодонецке делала прекрасное награждение для десантников, присутствовал Гайдай. Красивый город, большой, чистый, аккуратный… И что они с ним сделали? Удивляет, что люди настолько глупы и недоразвиты, что не понимают, что их не приходят освобождать. Уже каждому ясно, что их просто приходят уничтожать. Уничтожать все, что ты любил – жилье, дворы, сады – все… Это орда, которая ничего не оставляет. И это даже не захват. Потому что, когда враг захватывает территории, он планирует там что-то делать, а не все уничтожать. Это значит, что они и не планируют это все восстанавливать, просто выжечь и истребить, стереть с лица Земли.

КОГДА ВСЯ УКРАИНА ДВИГАЛАСЬ В СТОРОНУ ЛЬВОВА, Я МЧАЛА В ХЕРСОН, ЧТОБЫ ЗАБРАТЬ ТЕЛА НАШИХ РЕБЯТ

– Я знаю, что вы привозили тела погибших военных семьям еще в 2014-15 годах. А как снова вернулись к этой непростой миссии? С чего все началось?

- Я этого не решала, просто так сложилось, что я возглавляю Всеукраинскую общественную организацию «Объединение добровольцев», у которой есть ячейки во всех регионах. Впервые именно  сейчас я поняла, что эти восемь лет, на протяжении которых у нас идет война, прожила не зря. Нам удалось создать и удержать эту организацию, несмотря на бурные времена.

Мне позвонили из одной военной бригады и сказали, что в Херсонской области часть военных попала под мощный авианалет россиян, есть много погибших. Они спросили, есть ли у меня местные, которые могли бы помочь собрать тела. Понятно, что наша организация там присутствует, в то время еще работала связь, и я связалась с нашими активистами и местными работниками власти, которые подтвердили, что в определенных местах есть тела солдат данной бригады. Они дали конкретную информацию и сказали, приезжай, мы поможем собрать, но с чужими в переговоры вступать не будем. Это было действительно опасно, и я не могла так подставлять людей. Поэтому быстро села в автомобиль, и в то время, когда вся Украина двигалась в направлении Львова, мы ехали в направлении Херсона. Нас было только двое: я и профессиональный военный – Ярослав. Доехали мы туда ночью, пришлось ночевать в поле, в то время были еще довольно сильные холода, машину заводить было нельзя, потому что были ДРГ, вражеская техника. Утром я позвонила водителю рефрижератора, с которым договаривалась, что погрузим тела, а он, когда я уже подъезжала, сказал, что россияне зашли в сам Херсон и он машину вывезти не сможет. Поэтому из самого Херсона, к сожалению, тела нам не удалось тогда забрать, а из Херсонской области пришлось грузить в мой частный автомобиль. И это было очень сложно, потому что мой бус не имеет перегородки внутри. В первый раз у меня был очень сильный рвотный рефлекс, и он просто не проходил. Затем организм привык. Но впервые очень трудно было доехать до Львова, вы понимаете, что тела эти уже лежали не один день, поэтому нам пришлось всю дорогу ехать в шапках и варежках с открытыми окнами, иначе я бы не выдержала за рулем.

– Вы забирали тела с оккупированных территорий. Как это удалось, неужели вели переговоры с врагом?

– Мы забирали тела наших военных и с оккупированных территорий, и из зон, где велись активные боевые действия. В то время этого не делал вообще никто. Конечно, нам помогали определенные люди и службы, какие именно я сейчас рассказывать не буду, потому что большинство остаются в оккупации. Но когда-нибудь расскажу, как люди рисковали всем, чтобы помочь нам. Мы нашли контакты главных россиян, и я в сотрудничестве с СБУ и психологами звонила по телефону и договаривалась об этих непростых операциях.

Что касается Херсонской области, то непосредственно звонила по телефону главному командующему россиян, чтобы он разрешил собрать тела и вывезти их для захоронения. Он говорил, что отдаст их непосредственно мне, когда я приеду к нему, но я понимала, что это может быть поездка в одну сторону, поэтому решила не рисковать.

– Как удалось убедить оккупанта пойти на уступки?

- Понятно, что говорить с врагом мне было противно, нужно было контролировать свою интонацию, обращать внимание на слова, чтобы не обидеть, и это в тот момент, когда ты хочешь этого человека проклинать. Это был один из самых трудных моментов для меня с начала полномасштабного вторжения. Я его просто убеждала, что все мы люди, верим в Бога, что я не сражаюсь, что я просто хочу забрать домой друзей, чтобы их похоронить, что они и так уж мертвы и точно ему ничего не сделают. Я звонила в течение нескольких дней. Я не плакала, потому что психолог сказала, что этого категорически нельзя делать, а спокойно просила и умоляла, он порой агрессивно отвечал, нервничал, отказывал мне. Говорил: «Девочка, это война, здесь убивают. Сиди лучше дома». Но мне удалось его убедить, думаю, своей настойчивостью. Тела собрали местные и вывезли нам в оговоренное место на нейтральной территории. Вместе с тем удалось благодаря сотрудничеству с СБУ в тот раз спасти и вывезти нескольких раненых наших бойцов, что было чрезвычайно важно и классно. Это сработала коммуникация, которая для наших ребят означала жизнь.

– Сколько в тот раз удалось спасти раненых и вывезти тел военных?

– Раненых трое, а сколько мы впервые вывезли тел, я уже и не помню. У меня есть такая тетрадь, я ее называю «Смерти», где я все записываю, потому что данные передаются потом в морг, военкомат, бригаду, часто звонят родные, так что должна вести учет. Это где-то было от 15 до 18 тел, мой бус был забит доверху. Первый раз это было очень проблемно, потому что у нас не было столько пакетов. К войне никто не был готов, а мы же рассчитывали на рефрижератор. Поэтому вниз мы просто уложили обнаженные тела, я так спешила, что в бусе даже не было никакого покрывала или клеенки, а сверху уже положили те, на которые хватило пакетов, будто прикрыв. Уже в последующие разы, когда я ехала, еще у меня не было пакетов, но из дому забрала все покрывала, которые могла, потому что вы понимаете, что даже нести тело в покрывале гораздо удобнее, а мужские тела, поверьте, очень тяжелые. Я признаюсь, что бы там ни говорили, что женщины так же сильны, как мужчины, но физиология у нас слабее. Не всегда была возможность привлечь местных, поэтому часто мы с Ярославом носили тела сами, а порой просто тянули в покрывале, потому что у меня физически не было силы их поднять. Потому что ты по духу можешь быть суперсильной, но физиология не дает тебе чего-то сделать.

«СПАСИБО, ЧТО ПРИВЕЗЛИ МОЕГО РЕБЕНКА»

- Вы привозили тела героев семьям с востока и восемь лет назад, что-то изменилось сейчас?

– Это не для сравнения. Тогда ты приехал в морг, тебе вынесли часто даже в гробу тело или в пакете и ты его мирной, спокойной, свободной территорией Украины довез домой и передал родителям. На этот момент я думала, что это хуже всего, что может быть в работе волонтера. Даже хуже войны, потому что война дает адреналин, затягивает, а здесь - полная деморализация. Теперь, когда мы забирали тела, мои кроссовки были полностью залиты кровью, потому что снимали одежду с убитых людей, из которых просто еще лилась кровь, бывало по частям складывали ребят. И это не просто – забрал и перевез, а собирал под обстрелами, а потом ехал по территории Украины и не знал, чего ждать. Больше всего я боялась в начале, кроме смерти, конечно, что могу не увидеть своего ребенка, что враги смогут разрезать Украину по центру, как планировали. И ты постоянно думал, вернешься или нет, потому что каждый раз дорога была сложная. Из-за большого количества блокпостов мы ехали 3-4 суток, не спали, постоянно в машине.

Очень сложно быть без тех вещей, к которым мы уже привыкли в гражданской жизни. Мы впервые как уехали, я даже не брала бутерброды и кофе, потому что не подумала, что не сможем заехать на заправку и перекусить, потому что они там элементарно не работают. Теперь да, у меня постоянно есть в машине консервы на любой случай, я готова к тому, что могу застрять там на пару дней. А тогда даже не думала, что когда у меня болит голова, я не смогу себе в Николаеве купить таблетку в аптеке или успокоительное, которое при выезде всегда забывала взять. В тот момент уже, начиная от Умани, ничего из того, что работает сейчас, не работало. А пойти в душ – это было вообще величайшим счастьем. Был холод минус 16. А ведь я не военная, а обычная гражданская женщина.

– Но у человека всегда есть выбор. Вы могли бы отказаться от такой работы? Тем более – у вас несовершеннолетняя дочь, да и родители, думаю, от вашей инициативы были не в восторге.

– Скажу откровенно, что когда уехала впервые, это не был героизм, я не понимала, куда еду. Когда вернулись и нужно было ехать снова, мозг просто говорил: "Елена, это тебе не нужно, есть мужчины, а все женщины уехали в Польшу, у тебя ребенок..." Какая-то сила начинала влиять на инстинкт самосохранения. Когда уехала второй раз – это был полный героизм, потому что я уже знала, в какой ад мы едем. Родители мои не знали поначалу, чем я занимаюсь. Они звонили по телефону, я говорила, что дежурю на охране стратегического объекта во Львове в терробороне, которую мы с первых дней войны организовали с моими добровольцами. Но кто-то из добрых людей спросил отца, как Елена, вернулась ли с юга. И пришлось сознаться. Отец говорил: очень много мужчин, есть военные, почему это ты должна делать, это опасно, у тебя ребенок. Я сказала, что считаю, что мы делаем очень важное дело, потому что даже по сей день многие не могут похоронить своих. И если кто-то говорит: вы везете груз 200. Нет! Мы не везем груз 200, мы везем тела Героев и целый мир для отдельной семьи. Мы везем просто Вселенную. Да, для кого-то это может быть мертвое тело, для кого-то свидетельство о смерти, для кого-то боевая единица, но для кого-то – это сынишка, отец или любимый мужчина. И больше мы к этому разговору не возвращались. Лишь иногда он звонил и говорил: – Ты вернулась? -Да. – Вижу, похорон увеличилось.

– Вы развозите сами тела погибших родным?

– Нет, мы привозим погибших во львовский морг, часто это почему-то происходит ночью. Мы заранее предупреждаем, чтобы помогли нам разгрузить, потому что когда проезжаешь такую дорогу и появляется это чувство «почти дома», силы просто покидают. А здесь, на месте, уже занимались либо часть, либо военкоматы, а мы немного отдыхали и снова ехали в путь.

У нас было много разных случаев: не все же львовские. Было, что забрали житомирских ребят, это в начале полномасштабной войны. Мы в час ночи отправились на Житомир, звоним в часть, а нам говорят, мол, вы их сюда не везите, потому что здесь сильные обстрелы, мы их похоронить не сможем. И потому через Винницу привезли их во Львов и уже отсюда решали вопросы с их захоронением. Бывало, что военный из львовской части сам родом из Харькова, например, и мы тоже не знали, что делать - забирали, контактировали с родителями, но понимали, что в тот момент в Харькове его точно не похоронят.

– А родные разыскивают вас? Как реагируют – благодарят или изливают боль?

- Когда мы на пятый или шестой день войны возвращались из Николаева, который был полностью в окружении, звонит по какому-то номеру женщина и говорит: я вас так благодарю, что вы привезли моего сына. Я, если честно, сначала насторожилась, подумала, что это какая-то провокация россии, потому что даже из бригады кроме руководства никто не знает, когда и куда мы едем. Я спрашиваю, где вы взяли мой номер, а она отвечает, что звонила в морг, и ей сообщили, что какая-то девушка привезла тело сына из-под обстрелов. И она мне сказала: «Спасибо, что вы, рискуя жизнью, привезли моего ребенка». Эти слова, мне дали так много силы, что вам не передать. Ведь говорят, зачем рисковать жизнью ради уже и так мертвых людей, уже ничего не поменяешь… Поменяешь, потому что ты везешь целый мир. И такие матери мне придавали силы, уверенности, что это для кого очень важно. И эта мама до сих пор мне пишет, говорит, что молятся целой семьей за нас, и мне это очень приятно.

Хотя были и такие, которые звонили и говорили, а почему вы не привезли удостоверение УБД моего сына, он всегда брал его с собой. Но родители не всегда понимают, что когда, например, стреляет танк, половину человека отрывает, и все разлетается. Вот как эти шевроны, вы понимаете, насколько крепко они были пришиты, но разлетелись, улетели. (показывает в остекленной рамке шевроны – авт.). Было тяжелое сражение и много шевронов с ребят слетело. Вот видите, все они в крови, мы не знаем чьи они. Это мне в память о героях под Вознесенском, хотя о тех обстоятельствах хочется забыть, но о наших защитниках нужно помнить всегда.

Были и такие случаи, когда родители передавали друг другу телефоны и мне звонили обещали все на свете, только заберите моего ребенка из Попасной, но я объясняла, что это такая территория, где я тоже разве что лягу – и тогда придется увозить меня.

НА РЕФРИЖЕРАТОРЕ В ЭПИЦЕНТРЕ БОЯ

- А были ситуации, когда вы действительно думали, что уже не вернетесь домой?

– В начале войны каждая поездка была сплошной опасностью. Когда мы забирали тела в Николаеве, военный медик в морге просто умолял меня уехать. А я ему сказала, что без тел не поеду, как раз в этот момент россияне попытались прорваться в центр города, и их задержала местная терроборона. По Николаеву в этот момент было очень много прилетов, они беспощадно его обстреливали, и сейчас продолжают это делать. Когда мы грузили тела, у нас машина просто подпрыгивала от этих взрывов. Но самый сложный момент был, когда мы ехали в Николаев, почти со всех сторон окруженный. Была только одна дорога из Вознесенска, и последовал прорыв, и начался бой. За нами ребята на танке, а мы посреди дороги на огромном белом бусе-рефрижераторе, который виден за край географии. И в этот момент я думала, что уже шанса оттуда выбраться нет. Даже умоляла Ярослава развернуться и ехать назад, но он сказал, что это будет еще опаснее, потому что дорога совсем узкая, такая дорога, которой не было еще до войны, мы шутили, что в яме можно спрятаться целым бусом. Ты давить на газ не можешь, быстро ехать через воронки не можешь, ты высок, неповоротлив, и у тебя на глазах идет бой. Я думала, что уже будет хана. Закрыла глаза и молилась. Перед нами гражданских на другой машине обстреляли, а мы каким-то чудом проехали, просто через эпицентр боя.

- Не было ли разочарования, когда забирали тела молодых погибших парней?

– Страх на войне делится на два: за свою жизнь и за жизнь других. Я на войне была много раз, и под обстрелами, но были моменты, когда уже не слышали взрывов, артиллерии, я видела только мертвых и погибших. Вокруг только смерть, смерть, смерть… Ты почти не общаешься с живыми, и тогда страх сильно охватывает. Когда ты видишь гражданских, когда видишь погибших детишек… это тяжело. Мы же попадали в разные ситуации, бывало, что приезжали – и нам выдавали тела из морга в пакетах, но чаще приходилось самим на поле боя, раздевать, срезать форму, вытаскивать все из карманов и у каждого всегда при себе был образок или четки. И я каждый раз, держа это в руках, спрашивала: Боже, где же ты есть? Они на тебя надеялись. Конечно, через 10 минут при первом же обстреле, я молилась Богу, как самая верующая в мире, но у меня были такие моменты. Я даже потом ходила в церковь исповедовалась, но когда ты смотришь на эти молодые тела, первая мысль: где же был Бог? Тем более, они на него так надеялись. Очень тяжело, потому что я не патологоанатом, а там, где мы ездили, плакали даже они. Потому что в больших городах все организовано, там много работников, а в маленьких мы сами заносили тела на судмедэкспертизу, мне нужно было помочь, поскольку очень много тел, а людей очень мало. Медики под обстрелами, уже неделями не спали, мы понимали: если хотим поскорее оттуда уехать, нужно им помогать, и даже если не хочешь, то надо, потому что больше нет никого. Или когда ты знал людей, потому что уже много лет в военной сфере, и когда ты их по частям собираешь в пакет... мне иногда казалось, что просто поедет крыша, это сложно. И, разумеется, не только я, но никто не был морально готов к этому. Это молодые парни 2000-2001 годов рождения - их тела даже не разлагались, настолько они были юны, ибо когда мертвый человек после 40, его тело быстро разлагается, а когда молод, то такое впечатление, что тело не подвластно смерти, и в нем есть жизнь.

- А вы не боялись, что действительно просто поедет крыша? Не снятся ли вам ужасы после таких поездок?

– Я часто тоже думала, что будут сниться. Иногда бывало, но это уже когда была дома. Когда ты дома, то это уже такое… Главное, должен постоянно себе повторять, что ты делаешь важное дело, которое никто не сделает, и ты должен это довести до конца. На самом деле не было времени для истерик. У меня было такое впечатление, вот если мы полчаса чего-то не будем делать, то проигрываем эту войну, потому что я позволила себе расслабиться. Мы ехали туда, потом назад, стояли в длинных пробках, здесь разгружались, возвращались домой, мылись, брали нужные вещи и снова ехали обратно, у меня даже не было времени, чтобы думать о своем психическом состоянии. Когда приходилось пару дней побыть во Львове, я получала гуманитарную помощь и развозила ее нуждающимся. Мне говорили, что надо отдохнуть, но казалось, если мы чего-то не делаем, то проигрываем. И мне хотелось, чтобы каждый делал максимально для победы.

ДЕТСКИЙ ПЕРСТЕНЕК, КОЖАНОЕ ПОРТМОНЕ, РИСУНОК, УДОСТОВЕРЕНИЕ ЖУРНАЛИСТА…

– А сколько всего тел наших защитников вам удалось привезти за время полномасштабного вторжения?

– Я не могу этого сказать.

– Десятки, сотни?

– Это военная тайна. Единственное, хочу отдать должное руководству этой бригады, с которой я работала. Ведь до сих пор много частей, не назначивших ответственного человека за погибших. И даже сейчас у нас есть ребята, лежащие захороненные на определенных локациях, но мы пока не можем их забрать, потому что там очень тяжелые бои или территория оккупирована. Но хорошо, что так сработало командование: они привлекли гражданских и всех, кого могли, чтобы погибших доставить домой, даже если это случится после победы. Я уверена, что мы освободим каждый клочок земли и похороним ребят, как положено. Так же из освобожденных Бучи и Гостомеля мы забирали, нам просто местные сбрасывали информацию, где их можно найти, мы эти данные передавали полиции, а дальше уже из киевского морга я их забирала во Львов. Эта информация важна.

- Одна моя знакомая рассказывала, что когда видишь трупы русских, их не жалко, а за наших ребят сердце разрывается...

– Ты притупляешь в себе жалость, потому что если с самого начала ее в себе не подавишь, то будешь непрестанно плакать. Ты сначала едешь и только догадываешься об истории людей из их вещей, а потом видишь, как пишут родные или друзья – и оно с тобой постоянно. Но следует включать такой железный занавес, чтобы не деморализовать себя. Потому что, если хирург будет делать операцию и только будет спрашивать: "Ой, у вас болит?" – он не сможет успешно прооперировать. Так же и я просто знаю, что должна иметь стальной стержень в себе.

В Николаеве было очень много тел мертвых врагов. Кругом кружили вороны и собаки-людоеды, которых было полно, особенно в заброшенных местах. В морг россиян не забирали, а когда ситуация немного стабилизировалась, поставили вагоны и снесли их туда. И тогда я твердо поверила в нашу победу, потому что видела количество наших погибших и просто поля, усыпанные, как нечистью, русскими. Когда мне говорят – вы трупы везете, я отвечаю, что это тела Героев, а русские – это трупы, они даже своим не нужны.

– Из одной из поездок в марте вы привезли тело моего коллеги, известного львовского журналиста Виктора Дудара. Вы знали, что он будет среди погибших?

– Нет. Но эта поездка была одной из самых трудных. Мы приехали за телами трех человек в Вознесенск, но как раз попали в то время, когда шли бои, и пришлось вывозить 12 тел. Нам сообщили, что еще девять погибших. Мы поехали их забирать прямо на поле боя. Приезжаем, а они все в форме, в бронежилетах, как живые, такие воины. И у многих даже руки застыли в таком положении, как стрелял или к верху… Это был один из самых трудных моментов для меня. Это, кстати, из того боя эти шевроны, которые я вам показывала. И когда у одного из воинов открываю карман, смотрю, а у него удостоверение журналиста. Я так удивилась – что он здесь делает. А когда его Президент отметил посмертно, супруга написала, что в первую очередь он десантник, а уже потом – журналист.

Когда мы снимали вещи, если честно, я чувствовала себя каким-то коршуном: лежит мертвое тело, и надо залезть во все карманы, вытащить все вещи. Но для нас все это было важно, потому что мы даже малейшую вещь передавали родным. У кого-то это было маленькое колечко дочки с письмом-картинкой (мне очень важно было его довезти), у кого-то фото семьи, иконка… Сначала мы не были готовы, потому что не понимали хорошо, что нам нужно будет делать, а потом брали с собой такие маленькие пакетики на застежках и очень аккуратно складывали все эти вещи, передавали родным, чтобы они сохранили эту память.

Одного парня мы вообще привезли сюда в мешке, потому что он героически взорвался на мосту Херсонской области. И хорошо, что удалось его собрать и нормально похоронить, потому что через несколько дней после того, как мы приехали, его брат погиб в результате обстрела на Яворивском полигоне. Это такая тяжелая потеря для родных.

У одного мужчины был удивительно дорогой новый кожаный кошелек и фирменные гражданские часы, не тактические, как у большинства. Когда такое видишь на востоке, понимаешь, что человек точно не собирался умирать. Потом выяснилось, что он бывший военный, жил в Испании, но вернулся, чтобы защищать Украину после объявления полномасштабного вторжения. И на пятый день войны погиб. Мы делаем все, чтобы в нашей стране не было могил неизвестных солдат. Когда первый раз ехали с телами, я говорила: "Потом найдем могилы каждого и будем приходить молиться". Ярослав как военный тихо бормотал: "Это нереально". На четвертой поездке я поняла: тел Героев так много, что это действительно нереально, но должны помнить каждого.

НАША ОРГАНИЗАЦИЯ ДЕЛАЕТ АКЦЕНТ НА ПОМОЩИ СЕМЬЯМ ПОГИБШИХ

– Я так понимаю, вы уже не занимаетесь перевозкой тел военных из зоны боевых действий?

– Сейчас уже этим начали заниматься те, кто должен это делать. Поскольку я была закреплена за воинской частью, которая меня уполномочила привозить тела, я это и делала, и, соответственно, они уже не просили у других. Но когда ситуация более или менее стабилизировалась, например, есть машина на востоке, она может загрузить ребят, то зачем мне тогда ехать в такую дорогу. И так понемногу этим делом стали заниматься официальные службы от военкоматов, бригад, специально созданных для этого миссий.

Я не жалею, конечно, что пошла добровольцем, но у меня тоже есть семья, я все это время не работала как адвокат. Я сначала возила ребят своим частным автомобилем, а затем рефрижератором, который мне дали знакомые. Он у них выполнял коммерческие перевозки. С топливом у нас было очень напряженно. Сначала заправлялись за собственные средства, а потом поняли, что не стянемся, вынуждены были обратиться к власти за поддержкой. Тем более у рефрижератора очень большие расходы горючего. А службам, уполномоченным на это государством, проще: автомобиль служебный, ремонтируется за государственные средства, люди сдельные, все так, как должно быть. Но я ни грамма не жалею, и если мне сейчас скажут помочь, я без проблем, потому что я считаю, что каждый гражданин должен помочь тем или иным образом ВСУ.

– Что делаете сейчас?

- Понемногу выхожу на свою основную адвокатскую работу, у меня много исков, надо работать. Заботимся и дальше о военнослужащих, семьях погибших, занимаемся гуманитарной помощью. Воспитываю ребенка, которого, наконец, вижу. Ценю каждую минуту своей жизни. Насадила очень много цветов, так мне сейчас этого хочется, никогда такого не было. Одно из двух – либо старость, либо новое хобби (смеется). Но чтобы не думать о пережитом занимаю себя работой, цветами и дочерью, потому что если чего-то не делаю, начинаю все вспоминать. Сейчас все внутри просто изменилось, совсем по-другому стала относиться к родителям, друзьям. Люблю все живое, а величайшее счастье - обнимать человека и чувствовать его тепло, потому что холод мертвого тела запоминается навсегда.

– А ваша организация «Объединение добровольцев»? Львиная доля в ней – мужчины, которые сейчас на фронте?

– Сейчас все из нашей организации в войне, все мои друзья, близкие, братья воюют. Многие знакомые погибли или получили ранения. Если брать львовскую ячейку – уже большая часть в рядах ВСУ. В Харькове, Сумах, Киеве, Николаеве, Чернигове – везде наши ребята защищают Украину. На этот раз, конечно, мы не настаивали на добровольческих формированиях, понимая, что идет полномасштабная война. Это не 2014 год, и добровольческие батальоны не справятся с таким нашествием. У наших людей уже есть навыки, военный опыт, и я рада, что все привлечены. Даже в Херсоне, несмотря на то, что у них нет оружия, но оказывают немалое сопротивление.

Во Львове наша организация с первых дней взяла под охрану один из важнейших стратегических объектов. И сейчас наши ребята на волонтерской основе постоянно дежурят там на блок-постах. Все, кто не вовлечен в дежурство, - а это люди непризывного возраста, наша молодежка «Гражданская оборона» - помогают в штабе и на складах. Есть очень много спортсменов, с азартом и силой, на блокпост мы их не можем поставить, в ВСУ не берут, поэтому помогают мне с гуманитарной помощью. Это приятно, что молодежь сейчас активно участвует, работают, как муравьи.

– Откуда вы получаете гуманитарную помощь?

– С самого начала войны мы начали получать огромные грузы из США, позже присоединилась Польша. Моя сестра Наталья Мирович живет в Нью-Йорке, она начала закупать вещи за свой счет, многие ее поддержали, приносили вещи в ее офис. И принялась пересылать сюда. Так помощь переросла в мощное волонтерское движение – «Украина и украинцы вместе». Это еда, одежда, медицина, предметы гигиены. Несколько TIRов для наших пожарных, тяжело работающих в этой войне. Дальше начали работать по запросам от воинских частей и сейчас со многими сотрудничают. Помогают переселенцам, гражданским, оставшимся в районах ведения боевых действий. Сейчас мы хотим сделать акцент именно на семьях погибших, которые потеряли кормильца, они тоже нуждаются в поддержке, внимании, тепле. Если это старики, то даже в элементарном общении. Цены растут, и сейчас всем непросто, но эта категория людей не должна оставаться без внимания общества.

Я всегда говорю, если каждый украинец будет просыпаться с мыслью, что сделать для победы, а не с мыслью "придут ближе - бегство в Польшу", тогда победа будет за нами. И эти люди, живущие далеко, не слышат тревог, обстрелов, им могло бы быть безразлично. Но они бодрствуют: собирают, грузят, отправляют и не устают, вот что главное. Потому что всегда в начале идет ажиотаж, а со временем люди истощаются, потом идет спад, но война не прекращается. Я восхищена украинской диаспорой в США, а также американцами и поляками, не уменьшающими свои поставки гуманитарки. Наоборот, каждый раз спрашивают: чем мы можем еще помочь?

- Знаю, что недавно вы получили награды от Главнокомандующего ВСУ «За доблестную военную службу Родине» и отличие от Минобороны «За содействие Вооруженным силам Украины». Для вас это признание? Это доказательство того, что вся эта работа была не зря?

- На самом деле, я и без этих наград знала, что моя работа не зря прежде всего для родных погибших. Но приятно, что получила эти знаки отличия по представлению десантно-штурмовых войск, а это не простые войска, у них планка очень высока, поэтому я этому рада. Это важно, для родителей – это гордость, для ребенка – приятно. Если я могу это делать, делаю! Не за награды, а ради победы, украинцев, моей семьи.

Людмила Гринюк, Львов

Фото: Маркиян Лысейко

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2022 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-