Оксана Кись, историк, автор исследования об украинках – политзаключенных ГУЛАГа
В лагерях роль священника брали на себя женщины - на свободе ни в одной церкви не имели бы шанса
27.05.2018 09:00 888

Несмотря на то, что репрессии против украинцев за их национальные, политические и религиозные убеждения - одна из самых трагических страниц новейшей украинской истории, отечественная историческая наука до сих пор не предложила ни одного основательного исследования повседневной жизни украинских политзаключенных ГУЛАГа. Совершенно неизученным остается опыт украинских женщин-невольниц, тысячам из которых пришлось провести много лет в советских лагерях и тюрьмах.

Оксана Кись – автор первого историко-антропологического исследования повседневной жизни украинок – политзаключенных ГУЛАГа. В ее книге «Українки в ГУЛАГу: вижити значить перемогти» – более сотни воспоминаний тех, кому посчастливилось выйти из-за колючей проволоки. Однако, повезло – не совсем точное слово. Выстояли и выжили те, кто имел несгибаемую волю, кто оказывал сопротивление угнетателям, хотя бы мелкое и незаметное, но сопротивление. А главное, те, кто сохранил моральные и христианские ценности. Об этом – наш разговор с доктором исторических наук Оксаной Кись.

- Оксана, вы взялись за очень тяжелую тему: женщины ГУЛАГа и их дальнейшие судьбы. Почему именно на нее пал ваш выбор?

- Вообще меня интересовала женская стратегия выживания в необычных обстоятельствах. И первая тема, к которой я обратилась раньше, была тема Голодомора. Выживание, приспособление, сопротивление, как женщины справлялись...

На пораженных голодом просторах остались преимущественно женщины и дети, поскольку мужчин либо репрессировали, либо они убегали, скрываясь от арестов. Поэтому меня интересовало, как женщины спасали себя и свои семьи, что с ними происходило. Дальше решила посмотреть на другие аспекты: на женщин в националистическом подполье, ОУН, УПА. Потому что это тоже война, противостояние, и довольно логично от этой темы я перешла к ГУЛАГу, потому что много подпольщиц были арестованы, осуждены на очень долгие сроки и отбывали их в лагерях и тюрьмах. И в их воспоминания, кроме подполья, включен довольно обширный сюжет о лагерях.

Эти женщины пишут о себе не только как жертвы – это рассказы людей, которые победили

Я решила обратить на это внимание, потому что это такая экстремальная ситуация, когда украинки, вырванные из своей естественной социально-культурной среды, оказались в очень чужом и даже враждебном окружении. У меня была иллюзия, что поскольку для украинцев тема политических репрессий очень болезненна, невозможно найти в Украине семью, которая бы так или иначе не пострадала от политических преследований, видимо, об этом уже написано. Но с досадным удивлением обнаружила, что не написано. Что воспоминания есть: опубликованные, неопубликованные. Архивные, в форме интервью, но как-то исследователи не потрудились проанализировать, как люди выживали в тех обстоятельствах, в нечеловеческих условиях.

И когда я это поняла, то решила, что должна это сделать. Хотя эмоционально очень тяжело в эти воспоминания погружаться. Особенно когда ты с этими женщинами разделяешь и ту же нацию, и тот же пол. Но, с другой стороны, эти женщины пишут о себе, и о своем опыте не только как жертвы, хотя фактически они пережили нечеловеческие страдания, унижения, прошли через страшные страдания. Их рассказы о пережитом – это рассказы людей, которые победили. Рассказы людей, которым удалось выжить и самим фактом своего выживания преодолеть режим, который был нацелен на их уничтожение. И рассказывая о пережитом, они делают это с гордостью и достоинством. Именно этот оттенок их воспоминаний помог мне писать книгу в таком ключе – о силе духа женщин, об их солидарности и об их достоинстве.

- У вас в семье или среди знакомых не было репрессированных?

- В моей семье не было, а у моего мужа дедушка был репрессирован. Это был образованный человек, он знал несколько языков и во время немецкой оккупации был вынужден содержать семью, работая на почте. И когда вернулись советские войска, его осудили как коллаборациониста и выслали в лагерь в Караганде, где он находился 18 лет. Вернулся оттуда и физически, и психически искалеченным. Как рассказывала свекровь, которая тогда была девочкой-подростком, первое, что он сделал, это навесил замки на все шкафчики, где хранились продукты. Очевидно, человек очень страдал от голода. Хоть жена, которая выживала сама с тремя детьми, отправляла ему посылки с продуктами, благодаря которым он выжил. Но переступив порог родного дома, он упал: обессилел.

Украинки в лагерях чувствовали определенную миссию – свидетельствовать о преступлении тоталитарного режима

То есть, это единственный сюжет и не то, что побудило меня заинтересоваться женским невольничеством. Когда-то давно у меня было интервью в рамках совсем другого исторического проекта: с бывшей остарбайтеркой, которая была на принудительных работах в Германии. После этого в СССР ее обвинили в колаборантстве и сослали в советские лагеря. Она очень коротко об этом рассказывала: несколько эпизодов страданий, болезней, смерти, о том, в каких условиях жили, но говорила с очень странной интонацией: «Они хотели нас убивать, а мы жили. Мы были очень хитрые, мы выживали, варили травы, лечили наши раны и болезни»...

Когда мы имеем дело с воспоминаниями, должны понимать, что это показания людей, которые выжили, преодолели режим. Те, кто погиб, уже ничего не может рассказать, поэтому в воспоминаниях есть очень много сюжетов о других женщинах. Мне кажется, это своеобразный способ солидарности, когда женщины, рассказывая о тех, кто уже не может о себе рассказать, таким образом доносят до нас и их истории.

В моей книге использованы воспоминания 120 женщин. Не все они украинки, есть еврейки, русские родом из Украины, некоторые – иностранки, которые были в лагерях вместе с украинками. Но большинство из них – жители Западной Украины, обвиненные в связях с националистическим подпольем. Они чувствовали определенную миссию – свидетельствовать о преступлении тоталитарного режима, о том, что они пережили в лагерях. Поэтому это специфическая группа, которая не представляет всех женщин Украины.

- Что вас больше всего поразило в этих воспоминаниях?

- Меня поражали разные вещи. Было много откровений. Больше всего меня поразило то, что связано с христианской верой и религиозными практиками. Очевидно, что в лагерях, в тюрьмах сразу после заключения во время допросов, следствия женщины очень страдали, над ними издевались и физически, и сексуально, и психологически. Поэтому женщины верующие обращались за духовной поддержкой, за силой к Богу, к Матери Божией. Персональная молитва, интимное общение с Богом было распространенной практикой. Многие женщины пишут о различных откровениях, о явлении Богоматери в снах. Для них это была значимая часть жизни. Они молились и вместе: на четках, за здоровье друг друга, когда болели, когда вели на допросы, когда были большие страдания... Но для большинства женщин из Западной Украины еженедельное служба Божья была неотъемлемой частью их жизни. И потребность в ней побудила их устраивать импровизированные Богослужения в женских лагерях, где не было священников, где были запрещены любые богослужения. Они служили Литургии, восстанавливали Мессу по памяти, сами выполняли роли священника, дьяка, хора... Тайно, потому что за это наказывали. Пойманные на горячем, они могли оказаться в карцере, бараках усиленного режима, а это почти приговор.

Но все равно они пытались это делать. Порой роль священника выполняла монахиня, в других воспоминаниях – дочь священника, еще в других – девушка, которая была лидером подполья и чувствовала моральный долг поддержать своих подруг. Эти женщины в лагерях, лишенные всех прав, всех возможностей, всех ресурсов, абсолютно бесправные люди на грани жизни и смерти, истощенные, больные, голодные, тем не менее, получили уникальный опыт эмансипации, испытали себя в той части, когда в нормальных условиях не могли бы осуществить эту миссию. Ни тогда, ни сейчас, ни в греко-католической церкви, ни в православной в обычных обстоятельствах у них не было бы шансов на это. Только там.

- Как расценивает это церковь?

- Я предполагаю, что церковь строго к этому относится. Но что важно: верующие люди, они же осозновали, что нарушают церковный канон, но духовно-христианская потребность превысила церковное табу. И женщины, которые выполняли роли священников, и присутствовавшие на таких службах пишут об этом с таким воодушевлением, с такой гордостью о том, какое влияние это оказывало на присутствующих там женщин, как это поднимало их моральный дух, какой это было для них важной возможностью немного взбодриться в тех удручающих обстоятельствах... Кроме того, они использовали это как возможность поговорить о родине, о родных, сплотиться вокруг своей культуры, своих традиций. Они возвращались к тому, что есть подлинное, значимое, и таким образом сохраняли свое человеческое естество.

- Детей, рожденных в лагерях, тоже женщины-священники крестили?

Женщин в лагерях допускали только к кормлению малышей: если молоко пропадало – не было и свидания

- С крещением детей было сложнее, хотя дети в лагерях были, женщины попадали в неволю и беременными, и с детьми на руках. Но детей содержали отдельно от женщин – в яслях за пределами лагерей. Они считались «свободными гражданами» Советского Союза. Женщин допускали только к кормлению малышей, пока было молоко. Если молоко пропадало, на том заканчивались и свидания. Я слышала, что детей крестили на более поздних этапах ГУЛАГа уже после смерти Сталина, было некоторое смягчение режима, либерализация правил. Бывали случаи, что можно было кому-то поручить, вверить и ребеночка покрестить тайно или полутайно. С браками было сложнее, хотя есть несколько задокументированных случаев заключения браков во время восстаний, в частности, норильского, когда заключенные на некоторое время установили свою власть в лагерях. Тогда священники обвенчали несколько пар.

- Я знаю многих людей, которые несмотря на пережитые невероятные страдания в лагерях и тюрьмах дожили до глубокой старости. И сейчас есть еще немало свидетелей тех событий. Как вы думаете, что дало им долголетие: несгибаемый дух, длительное голодание, к которому наши современники прибегают как к лечебной процедуре, еще что-то?

- Читала я, что у людей, которые пережили суровый голод, что-то происходит в организме, увеличивается продолжительность жизни. Насколько это правда – не могу судить. Пожалуй, об этом нужно спрашивать у физиологов. Но это известный феномен. Другое дело, что после длительного пребывания в лагерях у многих из них очень подорванное здоровье. Женщины получили такие хронические заболевания, увечия, которые остались с ними на всю жизнь. Но меня поражает другое: людям, которые прошли через такой ужас, удалось восстановиться психологически и остаться людьми в полном смысле слова. Создать семьи, иметь друзей, не озлобиться и адаптироваться в обществе, которое совершило над ними такое жестокое надругательство.

- Насколько исследования российских ученых правдивы и насколько отличаются от вашего?

Украинки считали свое пребывание в лагерях продолжением борьбы

- Российские исследовательницы (их несколько, которые очень глубоко анализируют тему ГУЛУГа, в частности и женщин-невольниц), они сосредотачиваются на темах, как по мне, которые лежат на поверхности. В чем женская особенность – материнство, сексуальное насилие. Эти темы у них достаточно подробно проработаны и российские публикации можно заметить. Сама особенность женщин-россиянок заключается в том, что большинство из них не были в оппозиции к советскому режиму. Это были советские женщины: жены «изменников родины», порой – даже партийные активистки, преданные коммунистки, которые в лагерях чувствовали себя немного растерянными и считали, что произошла ошибка. У них было меньше факторов, которые могли побудить к сопротивлению против того, что с ними происходило. Украинки, имеющие политические, националистические взгляды, чувствовавшие, что Советский Союз – это враг, считали свое пребывание в лагерях продолжением борьбы. И это давало им мотивацию жить, потому что погибнуть - значит сдаться. Политические взгляды, которые имели украинки, польки, женщины из прибалтийских стран, которых тоже было немало, это был именно тот фактор, который способствовал выживанию, поскольку побудил женщин противодействовать разрушительному влиянию режима.

В российских воспоминаниях, и сами российские писательницы это отмечают: противостояния советскому режиму, его критики у их соотечественниц фактически не было. Они опечалены по поводу того, что происходит, но они не оппонируют.

- Вы затронули тему, которая долгое время была под «застенчивым» табу: тему лагерного насилия, в частности сексуального. Что побудило вас это сделать?

- Российские исследовательницы отмечают, что даже при огромном количестве воспоминаний, эта тема всплывает крайне редко. И практически есть только одно, очень натуралистичное и жестокое в своей правдивости откровение – известная публикация Елены Глинки, которая называется «Колымский трамвай». О групповом изнасиловании заключенными-уголовниками женщин в трюме корабля, которым их этапом везли в лагеря по Енисею. Очень кровавое – больно читать, но это единственное свидетельство. Сами женщины об этом практически молчат, хотя объективно, как считают исследователи ГУЛАГа, ни одна женщина не была защищена от изнасилования. И вероятно, очень много женщин действительно подверглись сексуальному надругательству не только в форме раздевания, обнажения при обысках, а и в форме изнасилований.

Другое дело, что в украинской, европейской культуре в целом есть тенденция стигматизировать жертв насилия. Как правило, женщин-жертв изнасилования обвиняют, что они неправильно себя повели: спровоцировали, позволили... И эта угроза, осуждение и стыд, который женщины испытывают из-за того, что с ними произошло, их дополнительно травмирует и побуждает молчать. Они не говорят об этом потому, что боятся, что их осудят, что их не услышат, не поймут, а сделают виноватыми за то, что произошло. В воспоминаниях если и говорится об этом, то какими-то намеками. Мол, я слышала, это случилось с моей подругой, но никогда это не свидетельство о личном.

Например, в одном из воспоминаний говорится о том, что заключенные-уголовники ворвались в барак. Администрация и охранники потакали этим вещам и теми невольницами расплачивались с уголовниками за определенные услуги. И вот бывшая невольница рассказывает, что уголовники насиловали всех женщин, жестоко избивали их при этом, но нескольким из них, включая автора этих воспоминаний, удалось спрятаться в углу и избежать надругательства. Вероятно, им не удалось этого избежать. Но женщина не готова это признать, рассказать, поделиться.

Об этом не принято говорить, но если такое большое количество женщин получили такие травмы, мы должны подумать, как это отразилось на их жизни, как это отразилось на их дальнейшем поведении, на их отношении к собственным детям. Потому что коллективные травмы не исчезают, если они не проговорены, не проработаны, не высвобождены. Они могут передаваться поколениями, наподобие травмы Голодомора, Холокоста...

О Холокосте начали говорить раньше и это может быть для нас моделью, как нам нужно работать с нашими национальными травмами. Это очень болезненный опыт, от которого можно было бы отвернуться, ведь те люди уже почти отошли, а мы этого не знали, так, может, лучше и не знать....

Люди, которые пережили трагедию лагерей и Голодомора, мало говорили об этом родным, чтобы обезопасить их

Неправда, не знать – не значит освободиться. Потому что эти вещи могли оставаться в поведенческих практиках, которые работали в семьях. И если мы это не вытянем из себя, оно будет продолжать отравлять нашу жизнь. Оно будет таким, каким есть – беспомощным во многих отношениях, пассивным, коррумпированным...

Я искренне верю, сейчас начались основательные исследования, которыми занимаются социальные психологи. Они исследуют, как проявляет себя межпоколенническая травма Голодомора, как она сказывается не только на наших пищевых привычках и традициях, но и на социальных взаимодействиях, вопросах доверия.

В частности, фетишистское отношение к хлебу присуще только Украине. И еще одно: люди, которые пережили трагедию лагерей, трагедию репрессий и Голодомора, очень мало об этом говорили даже родным для того, чтобы обезопасить их. Многие из них так и умерли, а потомки не знали, что с ними происходило, что они пережили. Но вместе с тем приобретенные в семье ценности, какие-то поведенческие вещи, какие-то практики они несут дальше. И если мы не попытаемся заглянуть в первоисточник, то вряд ли сможем разобраться, почему молодежь такая, почему мы сами никак не можем выбраться из советского менталитета.

Поэтому я очень хочу верить, что моя книга поможет в этом диалоге. Я сознательно включала в нее много цитат из воспоминаний женщин, потому что другого способа с этими воспоминаниями ознакомиться нет. Многие из них недоступны физически. Или очень малый тираж публикаций, или это архивные материалы. Я очень хотела, чтобы их голоса звучали, чтобы эти женщины проговорили свою боль. И знаете, уже после того, как книга вышла, мне начали писать совершенно незнакомые люди. Пишут, у меня там были бабушка и дедушка, они ничего не рассказывали и уже умерли. И у меня такое ощущение, будто я поговорила с ними...

И я вдруг поняла, что это может и так работать. А с другой стороны, мне бы очень хотелось, чтобы мы начали слушать людей, которые прошли сквозь такие ужасы. Собственно, не для видимости, не потому, что сейчас такой проект. Потому что когда Ющенко поднял тему Голодомора, все побежали записывать воспоминания, опубликовали их и все. Надо понять, что произошло с тем поколением людей и что это означает для нас в результате.

- Какой была реакция на книгу, не звучали ли в ваш адрес какие-то угрозы?

- Как-то Бог миловал. Пока что отзывы, которые я слышала, были благодарными. Более того, когда книжка уже вышла, ко мне начали обращаться разные люди с тем, что у них тоже есть воспоминания родственников. Порой даже опубликованные, но мизерным тиражом, брошуркой, так сказать, для семейного потребления, как семейные памятки, которые раздавали только родственникам и друзьям. Я о них не знала и так и не узнала бы, если бы они не услышали о моей книжке и не поняли, что это имеет ценность не только как семейная история, но как исторический документ и что это воспоминание является важным, чтобы понять более сложные вещи. Если речь пойдет о переиздании книги (уже есть такие идеи), то я включу туда более широкий круг воспоминаний, которые уже вынырнули позже.

- Вы презентуете свою книгу в разных регионах. Есть ли разница в восприятии этой страшной правды?

- В целом, воспринимают хорошо. Другое дело, что в каждом городе разная аудитория, другой состав присутствующих, другая реакция, другие вопросы. Временами это очень непрогнозируемо.

Скажем, в Одессе, где «женщины-политзаключенные» - не самая актуальная тема, в областной универсальной библиотеке, где проходила презентация, кроме вполне ожидаемых мною студентов, профессиональных историков, преподавателей, исследователей, было немало людей среднего и старшего возраста, которые являются активистами общественных правозащитных организаций. И их вопросы очень отличались от того, о чем обычно спрашивают студенты. Их интересовали вопросы, связанные с реабилитацией этих женщин, опыт реинтеграции после освобождения. То есть понятно, что сами вопросы были вызваны профессиональными или общественными интересами.

Но кроме всего прочего, в Одессе я очень остро почувствовала, что для людей, которые собрались в зале, было очень важно, что это украинский язык, украинская книга, украинская тема. В Одессе, где украинский вопрос более чувствителен, чем в Тернополе или Луцке. В Харькове, в университете было больше студентов, молодых исследователей, которых больше интересовали методики анализа, работа с источниками, то есть техническая сторона дела.

- А сами люди, их судьбы задевают?

- Очень. После завершения встречи, когда слушатели подходили с книгами, автографами, одна из них сказала, что проплакала всю мою лекцию. Я сама, когда работала с этими материалами, не могла отстраниться, думала, что это только у меня проблема с дистанцированием, эмоциональной заангажированностью, но прочитала про евреек-исследовательниц, которые изучали женский опыт Холокоста и тоже отождествляли себя с жертвами, и поняла: выбора нет. Это безальтернативно – ты сопереживаешь.

Единственное, что я пыталась – не бередить раны. Не манипулировать их болью, их страданиями. Конечно, я пишу о том, что они терпели и как терпели, но своей задачей я видела показать их усилия, приемы, практики, с помощью которых они пытались оставаться людьми, женщинами, христианками, националистками, украинками, как они пытались зацепиться за любую возможность поддерживать свою социальную идентичность, поддерживать свои взгляды, убеждения, держаться за те ценности, которые давали им шанс сохранять свою личность, не разрушиться в лагерях.

Поэтому, с одной стороны, эта книга о страданиях, а с другой – об усилиях, которые эти женщины прилагали, чтобы любой ценой выжить и выжить с достоинством.

- Еще одна щекотливая тема: предательство. Было ли он среди тех, кому вы посвятили свою книгу?

- Я предполагаю, что было и не могло не быть. В таких жестоких условиях далеко не у всех людей проявляются лучшие качества. В критических обстоятельствах люди ведут себя по-разному. Многие исследователи пишут, и в воспоминаниях, преимущественно мужских, есть о волчьих законах. Но, что характерно – в украинских воспоминаниях нет упоминаний о том, что кто-то вел себя не так – предавал, стукачил, пытался выжить за счет других. Мне было обидно, что нет такой информации. Это дало бы возможность показать разные стороны. Но потом поняла, почему женщины говорят о положительных практиках и игнорируют негатив. Они так активно пишут о солидарности, взаимопомощи, поддержке, о различных формах женского сотрудничества, потому что именно это способствовало выживанию!

- Как объяснить, что многие женщины, пройдя ад лагерей и выйдя на волю, оставались в городах и селах недалеко от своей каторги?

- Некоторые женщины в воспоминаниях объясняют это. На несколько лет они должны были оставаться на принудительном поселении. Но многие остались и на дольше. Прежде всего, потому, что им не очень было куда возвращаться. Их семьи были вывезены в Сибирь, уничтожены по лагерям.

Второе – возвращаться с чем? Пытались заработать себе какой-то стартовый капитал, чтобы чувствовать себя увереннее. Но часто год освобождения был годом бракосочетания и следующий – рождения ребенка. Эти женщины пытались наверстать упущенное, поэтому не столько думали о возвращении на родину, а о том, чтобы успеть прожить нормальную человеческую жизнь, создать свой уголок и, обрастая семьей, оседали там.

Кроме того, они не были там одиноки: создавали там общину, диаспору, то есть среду людей, которые разделяли общий опыт. Для них это была община. За лагерные ворота они выходили ни с чем и могли полагаться только на своих сестер, которые выходили раньше и уже могли поделиться с ними уголком, копеечкой или хотя бы куском хлеба. Такое невольницкое товарищество работало не только в лагерях, но и вне их и для многих те, с кем они были в неволе, были близкими и родными людьми. Ведь семья не видела, через что они прошли.

- Каким будет новое исследование?

- Я еще не могу по этому поводу ничего сказать, потому что только что защитила докторскую, но это также означает, что надо думать про перспективы другого исследования, я еще не решила какого. Думаю, что эту книгу придется переиздать, ведь несправедливо, что в нее не вошли воспоминания, которые теперь всплыли на поверхность. Некоторые из них – с уникальными сюжетами, есть идея о переводе на английский язык.

Нинель Киселевская, Львов

Фото Алены Николаевич

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-