Владимир Кулик, доктор политических наук
Надо меньше ненавидеть их, а больше любить себя
28.08.2018 16:44 800

О том какой будет украиноязычная Украина, есть ли уже украинская политическая нация, на что имеет превращаться со временем ненависть к врагу – об этом и многом другом жизненно важном мы говорим с доктором политических наук Владимиром Куликом.

– Украинского языка в столице Украины явно прибавилось, но все равно, по умолчанию здесь первым остается русский. Реально ли эту данность изменить и за какое время?

– Реально, если будет на то политическая воля и благоприятная конъюнктура. Она была в 1992-м году, после обретения Независимости, в 2005-м и в 2014-м – три раза. Каждый раз мы немного продвигались, но недостаточно. И это общая тенденция постколониальных, постимперских обществ. В этом смысле сравнивать Украину со Швейцарией или Канадой смешно. Нас надо сравнивать с Алжиром, например, с Южной Африкой. Я не говорю про какую-нибудь Гану или Ботсвану, где туземных языков просто нет на государственном уровне. А там, где они есть, государство заявляет, что туземный язык нельзя игнорировать, что он должен быть представлен в определенных сферах. Прежде всего – это политика, образование, масс-медиа...

– Так у нас же все это есть!

...давление начальства, давление клиента, давление совести. К сожалению, мало того, того и того

– Так я же и говорю: у нас исходная ситуация была лучше. Советский режим, как бы мы его ни проклинали, он наш язык на уровне совсем уж языка джунглей не держал. Это был язык, как мы знаем, дворников и писателей. Но были словари, а значит был какой-то канон классической литературы, была образовательная система, то есть была терминология. Что бы сейчас ни говорили, что украинский язык непригоден, неадаптирован – не знают они непригодных, пусть сравнят хотя бы с белорусским. Но все равно, большинству людей в престижных сферах удобнее пользоваться русским. Есть инерция, но ее можно сломать. Вопрос, есть ли желание и потребность, то есть ли давление начальства, давление клиента, давление совести. К сожалению, мало того, того и того. Вот сейчас появляется новое – давление клиента. Кто-то судится, если ему украинского не дают. Нет общего языкового закона, но есть Конституция – акт прямого действия. Есть закон о государственной службе, и его достаточно, чтобы заставить служащих говорить по-украински. То есть есть определенные попытки ввести украинский в определенных участках. Есть сферы, где ожидается от сотрудников, что они будут знать и примут украинский.

– Да, в Киеве украинского стало больше, но у меня только личные, не цифровые оценки.

– Четко зафиксировать, сколько у нас украино- и русскоязычных, невозможно, ведь многие говорят на обоих языках. Поэтому у нас это оценивают по тому, что респонденты в опросах сами о себе говорят, а тут есть некая поправка на желание говорить то или то. Три момента: 1991, 2004, 2014 – это тогда, когда моральное давление возростало, когда считалось, что украинский язык – это правильно, и поэтому люди при опросах немножко привирали.

– А почему в эти периоды языковая ситуация не стабилизируется, почему потом идет откат?

Порошенко вроде бы заботится о языке... но приоритет у него – общественная стабильность

– Потому что есть разочарование. Люди разочаровываются тем, что нет очень быстро того, чего они хотели. Конечно, частично это потому, что хотели очень много, а сами мало чего делали. Порошенко вроде бы заботится о языке, может, больше всех президентов, не так романтично, как Ющенко, а чуть прагматичнее, но приоритет у него – общественная стабильность, установка – не раздражать русскоязычное население. Отсюда и боязнь подать на принятие законопроект о языках №5670.

– Чего конкретно боятся?

– Что русскоязычные патриоты сочтут себя оскорбленными. Мол, мы на фронте были, кровь проливали и так Украину полюбили, а теперь нас за это заставляют на украинском говорить.

– Я спрашиваю, чего конкретно в этом законопроекте боится власть?

– Того, что в определенных ситуациях человек будет обязан говорить не так, как ему удобно. У нас до сих пор считается нормальным, что человек, который меня обслуживает, говорит на языке, на котором удобно ему, а не мне. Это абсурд для сервиса.

– Но есть же закон о государственной службе, где такое условие есть.

– Вот они боятся распространения этого на негосударственную службу. А в современном мире государство большинство рабочих мест не контролирует. Месяц назад я был в Ирландии. Ирландия – это европейский вариант Беларуси, наш кошмар, так сказать.

– Ирландского языка фактически нет, его полностью вытеснил английский.

– Ирландский язык есть, но он на страшном краю. И заметь, ирландский язык доисчезал уже при независимости Ирландии, которая взялась его возрождать, сделала первым государственным языком и обязательным предметом в школах. Но этого было недостаточно. Потому что негосударственный сектор не имел ни желания, ни давления не чувствовал, чтобы его вводить. Это государство позволило, чтобы так случилось. Думали, что достаточно сделать ирландский язык официальным и обязательным в образовании, а образование уже всех научит, и все заговорят. Вот этот законопроект украинский руководствуется как раз тем, что недостаточно поддерживать государственный язык только в образовании и в официальной сфере.

– Все-таки, какие там предусмотрены конкретные механизмы для распространения языка вне сферы?

– Обязательность языка во всех практиках. Если человек чего-то просит на другом языке, можно обслуживать и на нем, но начинать – обязательно на украинском. Крупные компании, сети легче внедряют украинский, у них больше бюджеты, у них это легче нормировать, они сажают операторов на телефон, прибегая даже к аутсорсингу. В Хмельницкой области, как мне говорили, «Эпицентр» нанимает операторов, и они оттуда на чистом украинском с тобой говорят. А у малого бизнеса этого нет, там говорят, как им удобно. И чтобы изменить это, нужно не только желание и даже не общественное давление, потому что общественное давление – это всегда давление меньшинства. Для этого нужен закон. И тут государство не решается давить.

– В предстоящей избирательной кампании власть вроде бы собирается опереться на украиноцентричных людей...

– Но украиноцентричность дрейфует в сторону предоставления автокефалии церкви. И это для меня последнее свидетельство, что закона о языках пока не будет.

– Знаю немало людей, которые из соображений чисто патриотических после 14-го года перешли на украинский. Но все, кто хотел и мог, это уже это сделали. Экстенсивный набор украиноязычной массы больше невозможен. Остается интенсивный путь. Он зависит от закона, который мы примем. И еще от чего?

Прибалты, например, ввели языковую полицию. Вот и в нашем законопроекте есть языковые инспекторы, которых обыватель должен бояться

– От создания предпосылок для его выполнения. То есть, закон можно принять, но не выполнять. Нужна политическая воля и правовая культура. Почему, скажем, закон о квотах на украинскую песню легко выполнять? Потому что им не предполагается, что какой-то слушатель, не услышав достаточного количества песен, пойдет жаловаться в суд, а что Нацсовет, обнаружив даже незначительное нарушение, наложит штраф. А прибалты, например, ввели языковую полицию. Вот и в нашем законопроекте есть языковые инспекторы, которых обыватель должен бояться.

– Языковые инспекторы? С нашими «традициями» уже вижу, как они будут брать взятки, чтобы чего-то там «не замечать»...

– Это тоже, увы... Но с другой стороны, большинство людей не вступают в конфликт, особенно с государственным органом. Это наша культура такая. А прибалты добились своего. Чтобы ввести радикальную политику преодоления последствий имперского господства, они даже не дали избирательных прав большой части русскоязычного населения. Выучи язык, сдай экзамен по истории, а тогда...И они переломили ситуацию, потому что не тянули. А мы потеряли время.

– Об украинском радикализме в этой сфере. Эти заявления про «язык врага», которые приходится слышать русскоязычным, в том числе и искренне украинонастроенным людям... Это на пользу или во вред?

– Безусловно, частично во вред. Но и на пользу тоже, потому что оно не позволяет этим людям чувствовать, будто все нормально, так и надо. Людям, которые решили, что независимо от войны и от дискриминации украиноязычных, они будут жить дальше, как им удобно, надо время от времени напоминать, что это ненормальная и неприемлемая ситуация. Недавно мне в аптеке одна девуля ссылалась на статью 10 Конституции, чтобы объяснить, почему она говорит со мной на русском, а не украинском.

– Видишь, девочка, значит, готовилась к такому разговору...

– Да, только она восприняла свободное развитие русского языка как право игнорировать мой украинский, мой выбор как клиента, мой язык, его статус государственного. Что я хочу сказать? Людей, которые позволяют себе ради своих удобств попирать мои права, стоит время от времени тыкать фейсом куда надо, показывать, что мы с этим мириться не можем.

– И что, это позитив – швырнуть мелочь в лицо русскоязычной кассирше, как это сделала одна известная дама?

– Нужны продуманные акции, бойкоты, протесты, судебные иски – все это нужно. Потому время от времени надо показывать, что сложившаяся ситуация не нормальна.

– Хорошо. А в чем тогда негатив?

– Негатив в том, что есть часть людей, которые наёживаются, и вместе с языком они могут отвергать и независимость, и патриотизм, то есть становиться не только русскоязычными, но и пророссийскими. Негатив в том, что на международной арене иногда это воспринимают как акции фанатиков, если не сумасшедших. Но если делать все только гладко, чистенько, толерантненько, статус-кво не переломишь. Как показывает пример Квебека или той же Латвии, не получается очень уж толерантными методами сломить ситуацию. Ломают нетолерантными, некрасивыми...

– Ни про одну из стран, которые имеют в чем-то схожие с нами проблемы, нельзя сказать: вот как у них – надо и у нас сделать. Нам придется найти собственную формулу, внедрить и обеспечить ее успешность. Какое оно будет, общество языкового мира и благополучия на основе приоритета украинского языка?

– Те, кто теряет привилегии, всегда немного огрызаются. То есть полного мира не бывает. Мы одно из «самых двуязычных» обществ в мире. А двуязычие никогда не бывает симметричным.

– А тем временем у нас на ТВ засилье двуязычных программ.

– Ага. «Тарапунька и Штепсель».

– О, и я это так называю! «Тарапунька и Штепсель». Ну, как на меня, те, кого такие вещи не задевают, это такая секта «свидетелей какой разницы». Что с этим делать?

Если программа указана как украиноязычная, то ведущие должны предупреждать всех гостей: вы можете говорить только по-украински

– Это нельзя законодательно запретить. Единственное, в законе можно прописать, что такие программы не входят в квоты украинского языка. Но там куча двузначностей. А «Тарапуньки и Штепсели»... Это такой вот сигнал, что оба языка легитимны, оба наши, никакой ты не «язык агрессора». Ведущие так говорят, значит, это институционально проектируется, что так мы видим будущее Украины. Есть иллюзия, что так можно обеспечить равенство. Но здесь не может быть никакой толерантности. Если эта программа указана как украиноязычная, то ведущие должны предупреждать всех гостей: вы можете говорить только на украинском языке.

– А как «разрулить» эту проблему? Разделить каналы – это русскоязычный, а это украиноязычный?

– Можно пойти этим путем, но это трудно, потому что традиционно считается, что у русскоязычного канала будут лучше финансовые условия. Он может покупать готовый российский продукт, даже западный продукт покупать, переведенный на русский язык...

– Это решается с помощью преференций.

– Можно. Или можно установить квоту, например, 75 на 25. Но 75 – это только украинский язык, без «Тарапунек и Штепселей». Надо четко показывать, что это разные языки, что они не смешиваются, это вам не «какая разница».

– А суржик? Вот интересно, во французском суржик существует?

– В Америке есть суржик англо-испанский, «спенглиш» называется. То есть, когда в школе мексиканцы, латиноамериканцы изучают английский. Часто бывает, что родители еще говорят на испанском, а дети отвечают им по-английски. Смешение языков несет очень много разных функций. Многие люди вставляют где-то одно-два словца или одну-две фразы, и не потому, что плохо знают язык или боятся, что иначе их не поймут. Слово «суржик» – общий термин, который охватывает очень разные проявления – от того, что человек не знает, до того, что человек «выпендривается». Но суржик – это лучше, чем когда украинского языка совсем нет.

– То есть человек мыслит на украинском, просто он так говорит?

– Тезис о «не хочу коверкать» – очень вредный. Когда вы начинаете изучать английский язык, вы «коверкаете» его страшно, возможно вы всю жизнь его «коверкаете», но это не значит, что вы его игнорируете, ведь пересекая границу, вы все равно на нем говорите. Не надо уж так «любить» мой язык, чтобы на нее чихать. Суржик – это шаг к украинскому языку. Я давно заметил по себе, когда я говорю с «диаспорными» людьми, я понемногу вставляю «диаспорные» слова, это происходит подсознательно. Когда мы хотим приблизиться к человеку, мы приближаемся к его языку – акцентом, ударениями, каким-то там словечками. Перейти на язык собеседника – это высшее проявление желания быть с человеком на одной волне. Но вопрос в том, какому языку служит эта вежливость? У нас – преимущественно русскому. И поэтому я в этом городе, в Киеве, уже 30 лет невежлив, я не перехожу на русский.

– Мы когда-нибудь достигнем того, чего хотим? Ты оптимист здесь больше или...

– Мы не добьемся тотального господства украинского языка. Мир слишком глобализирован, и в нем преобладают языки, на которых говорит больше всего людей. Русский язык всегда будет языком, на котором говорит больше людей, чем на украинском. И поэтому в глобальном разделении труда и обмене информацией и культурными продуктами он будет иметь это преимущество. В Украине русскоязычные люди в подавляющем своем большинстве не будут терять русский язык, а добавлять к нему украинский. Это и есть наш идеал: во-первых, полное двуязычие всех русскоязычных и, во-вторых, уменьшение русскоязычного компонента в общении украиноязычных.

– Что должно на это работать, кроме принуждения, вносимого через закон, что еще?

– Мода, престиж. Мода, которая появилась на «Океан Эльзы», на писателя Жадана, на какой-то там фильм «Сторожевая застава», допустим.

– Нам хватает на украинском языке того, что называется «попсой» – детективов, музыки, развлекательных программ?

– Я думаю, что все еще не хватает, но всего этого уже несравнимо больше, чем было даже 5 лет назад, не говоря о десяти. Безусловно, сыграли свою роль несколько административных шагов, как ограничение импорта книг из России.

– А чего до сих пор не хватает?

– Мои знакомые жалуются: то нет для ребенка украиноязычного учителя танцев, то тренера по борьбе, то тренера по фигурному катанию... Почему? Опять же, люди не чувствуют давления, не чувствуют, что если я не буду предоставлять услуг на украинском языке, я выпаду из рынка.

– Как связаны эти проблемы с формированием украинской политической нации?

Очень многие в «Новороссии» показали Путину средний палец

– Украинская политическая нация формируется, и она показала огромный прогресс после 2014 года. Были, те, кто предали, в Крыму было 80 процентов силовиков-предателей, это ярко свидетельствует, что на то время она сформировалась далеко не полностью. В то же время очень многие в «Новороссии» показали Путину средний палец, то есть он думал, что поскольку они говорят на русском, то выберут Россию, а они выбрали Украину. Вот она, политическая нация! Вопрос в том, какова эта нация, может ли она быть преимущественно русскоязычной – с украинским где-то там на Галичине, може ли это быть нация, которая игнорирует язык украинский, которая к нему снисходит, можно ли быть полноценным украинцем, снисходя к украинскому языку? Понемногу у нас формируется консенсус вокруг того, что украинский язык надо уважать, но не обязательно на нем говорить, и такой консенсус надо ломать, потому что любить и уважать – недостаточно.

– Тебе не кажется, что в связи с этим всем концепция политического украинского национализма несколько устарела?

– Конечно, я бы элемент шароварничества решительно убрал. Хотя никогда не знаешь, как и что срезонирует, когда вдруг все начнут носить вышиванки, то есть по сути шаровары... Итак, некоторые даже архаичные элементы могут быть востребованы и в модерном мире, в модерном национализме.

– ... Я об отношении к другим этническим группам.

– Безусловно, в каноне не должно быть антисемитизма, но его в явном виде и так нет, а если он есть где-то в произведениях Франко или Шевченко, это не значит, что он есть в современном мировоззрении рядового украинского националиста. Конечно, если не считать националистом какого-то маргинала...

– Но у нас иногда именно маргиналы представляют украинский национализм.

– У нас пока не сложилось такой нормы, когда бы репутации погибали из-за одного-единственного выхода за предел. То есть, вот позволите себе какое-то высказывание – и все. У нас, к сожалению, репутации вообще не погибают. Можно сделать антисемитское заявление, можно сделать антиромское заявление, можно сделать антироссийскоязычное заявление – и ничего. Нет красной черты, которую нельзя переступать. А она очень нужна.

– А вот кому у нас хочется обязательно вернуть «пятую графу», зачем возвращать, никто объяснить толком не может, но все равно настаивают.

– Ну, это маргиналы. Как раз с этим все просто. Абсолютное большинство людей нормальное стали себя называть украинцами, это один из элементов фундамента украинской политической нации.

– Русские, евреи, поляки даже...

– Три группы у нас все-таки отличаются. Есть крымские татары, для которых очень важно называть себя крымскими татарами, они будут за это держаться, иначе они просто исчезнут. Две группы очень сильно питаются своими этническими связями с соседней родиной – венгры в Закарпатье и румыны на Буковине. А все остальные – да, становятся украинцами. И ни в коем случае сюда нельзя вносить дестабилизатор – «пятую графу». Мало того, надо очень осторожно относиться, если мы где-нибудь требуем от кого-то полного украинства, чтобы мы этими требованиями не толкали его в свое российство, полячество, еврейство. То есть, должно сохраняться сочетание идентичностей: я еврей и я украинец, я поляк и я украинец, я русский и я украинец.

– Так что, можно иметь две политические «национальности»?

– Нет. Не политические. Политическая нация может состоять из разных этнокультурных анклавов. Есть модель, скажем, мозаики или салата. В салате может быть соус для совмещения, но там есть и крупинка перца, кусок помидора... Я думаю, что для каждого человека связь с его этнической родиной должна быть правом, но не обязанностью. Есть люди, у которых нет никакой связи ни с чем другим, только с Украиной, а есть люди, у которых связь с Венгрией или с Израилем, или с Болгарией, или с Россией. С Россией проблематичнее всего, потому что война, но, понятно, что полностью исключить это невозможно. Только это ни в коем случае не должно означать, что связь с Россией такая тесная, что я говорю «только по-русски».

– К еще одной очень важной теме мы подошли... В 2014 году нам нужно было культивирование ненависти, иначе как стрелять в человека, если ты его не ненавидишь? Но постепенно оказалось, что по-человечески жить с таким камнем в душе очень тяжело. Как ты сейчас, на пятом году войны, видишь трансформацию ненависти во что-то другое?

– На то и расчет был – гибридный, так сказать. Когда идет тотальная война, ты не думаешь о гуманистических ценностях, ты ненавидишь, ты видишь врагов через прицел, а они – тебя. И тут же ты их видишь то на сцене, то на экране телевизора... Я скоро еду на научную конференцию в Вашингтон. Там будет куча русских, и среди них немало «абажателей» Путина, и я должен буду воздерживаться от ненависти к ним, воспринимать их как коллег. Мир-дружба-жвачка... В современном мире культивировать ненависть трудно, ты будешь выглядеть, как орангутанг...

В современном мире культивировать ненависть трудно, ты будешь выглядеть, как орангутанг...

– И что делать?

– Надо меньше, может, ненавидеть их, а больше любить себя, своих. То есть больше культивировать любовь, солидарность.

– Прекрасная формула, мне очень нравится, но все-таки ненависть во что должна трансформироваться?

– Прежде всего, в критическое представление и в меньшее присутствие их и исходящего от их. Вообще меньше их показывайте, не показывайте их тараканами и не показывайте их кровожадными убийцами – просто не показывайте. Сделайте культурный репертуар, так сказать, горизонт представлений украинского человека менее зависимым от них.

– Так надо все-таки наконец осуществить эту сепарацию социокультурных пространств Украины и России?

– Безусловно. Программа обязательного дублирования фильмов на украинском языке сделала очень много, потому что российских фильмов стало просто меньше. Потом был запрет фильмов, прославляющих силовые структуры страны-агрессора. Теперь нам настойчиво подсовывают другое: ну, мы же не показываем политику, мы о повседневной жизни или о любви, или там историю. Так и этот компонент надо гасить, чтобы его меньше было. А взамен создавать свой, который критически их показывает. О Голодоморе, о сожжении Киева суздальским князем Андреем Боголюбским, о Мазепе и Петре, о Путине...

– А теперь... Это уже не касается россиян, но я о покаянии, украинском покаянии. Перед теми же поляками, скажем, за Волынь. Или перед евреями за погромы. Без всех этих «а поляки нам то», «а евреи нам это». Какое это имеет значение, когда мы им сделали «это»? А у нас говорят, ну вот покаялся же президент, Ющенко, Кучма каялся... А ты лично?

– Нет, я не думаю, что каждый должен каяться. Вот, скажем, глава института национальной памяти Вятрович, вся его деятельность заключается в том, чтобы донести: будто мы и признаем вину, а все же оно не так однозначно. Никакой неоднозначности нет в том, что поляков уничтожали за то, что они поляки, занимающие земли, которые украинцы считали своими. Намерение было очистить земли от чужеродного элемента. Так же, когда в начале войны некоторые части украинских националистов способствовали немцам в проведении Холокоста. Нельзя это никак оправдывать! Но это не значит, что я лично должен каяться – ведь я этих преступлений не совершал. Но я должен признать их преступность и не делать никаких попыток оправдать, и это должно быть абсолютно однозначно и на уровне президента, и на уровне школьного учебника.

– Почему так мало сказано в публичном дискурсе о том сверхважном, о чем мы сейчас говорим?

– Война пробуждает примитивный, можно сказать, пещерный национализм. Наших бьют – значит, мы консолидируемся. Это обратная сторона ненависти. В Фейсбуке очень легко написать что-то гадкое про «москалей», «ляхов», «жидов». С другой стороны, если мы каемся, поляки говорят, кайтесь больше. Если мы уступаем Орбану, Орбан говорит, уступайте еще. Большинство поляков, скажем, не признает современных украинских проблем. И никто не хочет замечать, что уже очень много сделано. И получается игра с нулевой суммой – если мы уступаем, они выиграют – так мы не можем слишком много уступить! Мы России уступали – и вот смотрите, до чего дошло. И трудно сказать, как культивировать другую логику. Вот приглашают людей говорить об этом, но кто-то должен отвагу иметь, чтобы говорить непопулярные вещи.

– А это не дикость провозглашать Пушкина плагиатором, а Бунина графоманом?

Но надо признать, русской культуры в нашей жизни было слишком много. Ее долю надо радикально снижать

– В пещерном дискурсе для кого-то вполне естественно сбрасывать русскую культуру с пьедестала, показывая ее как примитивную, как вторичную. Но надо признать, русской культуры в нашей жизни было слишком много. Ее долю надо радикально снижать. Это следствие империи. Хотя русская культура сама по себе вроде бы не виновата, но не так уж она и не виновата. Наконец, российская культура подавляющим большинством поддержала Путина – все эти письма всяких «любимых писателей и актеров»...Чехова, Достоевского и Пушкина изучают в ведущих университетах мира, потому что империя видит империю. Америка или Франция видели Российскую империю и ее литературу с музыкой, они до сих пор видят только их. Мало кто знает Украину, и не очень хотят знать. Империя заботилась о своей культуре, приглашала: поезжай в имперскую столицу, и лишь там ты станешь кем-то. И так они вытаскивала с периферии и делала «кем-то» и украинцев, того же Бортнянского или Гоголя. То есть это понятно, почему она такое место заняла на нашем воображаемом горизонте, но это не значит, что она там должна быть вечно. Я вот для себя без программной установки, но фактически отверг ее полностью – я перестал читать русские книги.

– Так пусть и не читают, но зачем говорить, что Бунин графоман?

– Я же говорю, что каждый формулирует на своем уровне. Все примитивное говорит на примитивном уровне. Это, если хочешь, одна из разновидностей ненависти, которую ты только что просил.

– Нет, я как раз спрашивал, как эту ненависть трансформировать, потому что жить с ней вечно невозможно.

– Вечно невозможно. Но я же говорил, что надо уменьшить присутствие. Нельзя каждый день читать Бунина и Чехова и ненавидеть россиян – не получится. Лучше не читать.

– А если ты с ними – с Буниным и Чеховым вырос?

– Усилия над собой нужны. Это то же самое, когда человек с детства ел мясо, а потом твердо решил жить вегетарианцем. Открой для себя американцев, поляков, японцев, покажи себе мир, не завись так сильно только от российского. А еще – создай предпосылки, чтобы твои дети пошли дальше, чтобы они и не имели такой проблемы. Не обязательно ненавидеть. Просто если наш путь лежит в Европу, то нам нужна не российская, а европейская культура. А в целом, программная установка – прочь от Москвы – должна существовать на всех уровнях, иначе никогда мы не перережем пуповины. Иначе никогда...

Беседу вел Сергей Тихий

Фото: Елена Худякова

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-