Ольга Мусафирова, собственный корреспондент «Новой газеты»
Залог успеха Украины в том, чтобы не иметь дело с россиянами
11.09.2018 21:55 544

Ольга Мусафирова, журналист, собкор «Новой газеты» в Украине. С ней мы на ты, потому что работали вместе еще в газете «Комсомольское знамя». Сегодня с Ольгой не то, что «интересно» – нужно говорить, потому что родилась и выросла она в Винницкой области, училась в Киеве, работала на Донбассе, снова в Киеве, а затем – очень долго и до сих пор – собкором московских центральных газет из первой пятерки. Сначала в «Комсомольской правде», а с 2011 года – в «Новой» – пожалуй, единственном на сегодня российском СМИ, в котором работать не стыдно.

– Оля, мы с тобой много лет знаем друг друга, вместе работали в русскоязычной редакции «Комсомольского знамени» и в основном общались на русском. А вот сейчас мы впервые говорим на украинском. Трудно? Необычно?

– Точно, не трудно. У меня меньше украинский лексический запас, потому что я и росла в русскоязычной семье, и так сложилась профессиональная жизнь, что я и по сей день работаю в российских СМИ. Но так же я могу сказать, что украинский знаю с детства, потому что это город Гайсин Винницкой области, и даже трудно себе представить, что, выросшая там, я бы не знала украинский. Может, не такой изысканный, литературный украинский, а немного «суржиковый» язык, на котором обычно говорят люди.

В большой мере мой переход в общении на украинский язык был политическим

– Я сейчас не совсем о владении украинским языком и записи, я про психологический момент.

– Нет, я не могу сказать, что мне дискомфортно. В большой мере мой переход в общении на украинский язык был политическим. Даже когда еще работала в «Комсомольской правде» и приезжала на этаж, общалась с коллегами, и несколько раз, когда возникали профессиональные конфликтные ситуации и я полусознательно, а может и сознательно, переходила на украинский и видела – круглые глаза. И отвечала: да, это мой родной язык и в быту я общаюсь на украинском.

– Это же была неправда.

– Это был блеф, но мне очень хотелось в тот момент, чтобы это было правдой.

– Людей, которые из принципиальных соображений перешли на украинский немало, но не большинство. И они уже все это сделали. А остальных как поднять?

– Это нескорое дело. Я понимаю, что нам хочется, чтобы это произошло за один день, ну, максимум за одну неделю. Но любая история, которая касается гуманитарной сферы, она быстро не решится. Мы, как люди немножко «причастные» к лингвистике, знаем, что русский – это живучий, чрезвычайно мощный язык. Я не хочу сказать, что украинский слабее, но с учетом всего того опыта, который есть, был и в Российской империи, и Советском Союзе, вот так за год, два, три, что все население Украины, не говорившее в принципе по-украински, защебечет "солов'їною мовою", я бы даже и не ставила такой задачи. Более того, это уже я последнее время об этом думаю: есть украинский русский язык, и он отличается от русского русского языка.

– Ну, это Андрей Курков предложил такую идею...

– Здесь есть много вариантов, то есть я совершенно не хочу отказываться совсем от русского языка. Забыть, поставить крест... В конце концов, моя покойная мама всю жизнь преподавала русский язык и литературу. И я просто не имею такого человеческого права сказать, что я больше никогда не скажу слова по-русски. Но я абсолютно уверена, что мой украинский русский язык имеет право на существование в стране. Мы сейчас, и это абсолютно правильно, именно в вопрос языка вкладываем другой смысл – язык, нация, вера. Это действительно государствообразующий фактор. А если я тогда скажу так: я буду использовать русский язык, как использую одежду, обувь, мне удобно. Я не буду от него отказываться совсем. И я думаю, что ни один вменяемый человек не ставит перед собой такой задачи.

– Как ты при таких позициях видишь будущий украинский языковой рай, языковую ситуацию через какое-то время, когда наступит мир. Как ты видишь этот будущий языковой мир, будущий языковой строй Украины?

Если Украина, как Мюнхгаузен, вытащит себя из нынешнего болота и начнется настоящее развитие, то все остальное сложится само собой

– Языковой рай... Хорошее определение. Знаешь, я пожалуй ничего нового тут не придумаю. Я когда-то читала такую мудрую штуку о том, какой язык становится лидирующим в мире. Это тот язык, на котором пишут инструкции ко всему: от стиральных машин до космических ракет. Мне кажется, что украинская языковая ситуация, он все же зависит от общей ситуации в государстве. Если Украина, как Мюнхгаузен, вытащит себя из нынешнего болота и начнется настоящее развитие, то все остальное сложится само собой, не надо гнать кнутом, потому что кнутом всегда ты добиваешься обратного результата. Если Украина начинает развиваться современно, то украинский язык также становится востребованным.

– Последний вопрос в «языковом секторе», как ты относишься к «тарапунькам и штепселям»?

– Я их люблю с детства, Тарапуньку и Штепселя!

– Я имею в виду двуязычные программы на телевидении.

– Нет, это ненормально абсолютно. Мне не нравятся и газеты, там где кусочек по-украински, кусочек по-русски... Все понимают и русский, и украинский, но я не очень понимаю, зачем такое. Я вообще не понимаю, откуда оно взялось?

– Надо, к сожалению, переходить от языка к ненависти. «Сколько раз ты увидел его – столько раз ты его убей». Без ненависти к врагу – не повоюешь, но жить с этим камнем на душе – долго невозможно. На что, со временем, превращается ненависть?

– Плохая новость для всех нас: если в человеке созрела ненависть, то до того момента как воцарится мир, этот камень никуда изнутри не денется. Хорошо было бы, чтобы его разбивать на мелкие кусочки, как камни в почках, и выводить...

Хорошо было бы, чтобы ненависть разбивать на мелкие кусочки, как камни в почках, и выводить...

– Точный образ! Есть и специальная аппаратура...

– Я не хочу говорить общие вещи, что все войны заканчиваются за столом переговоров. Но мы часто забываем одну основополагающую вещь: так не бывает, чтобы война кончилась ничем, она кончится для нас или поражением, или победой. И я не хочу поражения, я хочу победы. А вот какой должна быть эта победа, в чем она должна заключаться... Это не сравнить с тем, как в 1945-м взяли Берлин, расписались на рейхстаге.... А сейчас как? Взять Донецк и что-то написать на развалинах министерства угольной промышленности, которое там было?

– Но ведь бывали войны и по сто лет... Израиль, кстати хороший пример, там уже не часто встретишь человека, которого бы трясло от ненависти к арабам.

– Но они знают, что они должны защищать свою страну. И никогда не подставлять вторую щеку, если ударят. И они не будут поступаться своими территориями, и это правильно.

– А наоборот, ты веришь в то, что может трансформироваться во что-то другое отношение россиян к украинцам и Украине.

– К счастью нет.

– Почему «к счастью»?

– Потому что история иногда дает уникальные шансы. Может, если бы не случилось этой войны, дрейф Украины в сторону России продолжался бы и продолжался. Миф про братские народы – украинский и российский – жил бы себе и жил. Были бы какие-то конвульсивные движения в сторону Европы, но снова и снова побеждала бы эта линия: мы же одного корня, у нас духовное единство, языковое единство, человеческое единство, родственные связи... А теперь – разрезано – с кровью, никогда больше Украина не будет в зоне влияния России, никогда больше россияне не скажут украинцам, ну, вы же младшие братья. И когда россияне сейчас (ну, и большинство, те 86%, которые за Путина) говорят об украинцах, их трясет. И они говорят, что х@хли были такие же и со времен Мазепы, они нас усыпили. Они обижены на нас ужасно, как говорится, в «лучших чувствах».

– Ты же сама только что рассказывала, как на тебя уже давно, еще когда никто и подумать не мог о такой войны, посмотрели в «Комсомолке», когда ты там вдруг заговорила по-украински... Это у них такое давно, если не сказать всегда.

– И я бы хотела, чтобы оно не менялось.

...произойдет то, о чем мечтала покойная Валерия Новодворская, и Россия распадется на несколько маленьких не ядерных мирных государств...

– Никогда? А через 100 лет?

– Знаешь, Господь у нас не спрашивал, когда создавал этот мир, и будет так, как должно быть. Совпадет ли это с нашими представлениями, не совпадет – но будет. Мне лично хотелось бы, чтобы огромная обида россиян на украинцев оставалась вечной. То есть, на генетическом уровне нынешние россияне должны передать свои потомкам, что эти, которые живут там, они никогда и не были нам братьями. Давай мы в эти дебри не будем лезть, это седая древность, пусть оно себе там как-то будет. Мы смотрим в будущее. Так вот залог успеха состоит в том, чтобы никогда больше в жизни не иметь дело с россиянами.

– С таким русским народом?

– Если произойдет то, о чем мечтала покойная Валерия Новодворская, и Россия распадется на несколько маленьких не ядерных мирных государств, то мы сможем, я думаю, находить себе там деловых партнеров. Может, даже, в каком-то человеческом измерении поддерживать отношения. Но в нынешнем измерении с имперской Россией не может быть никаких отношений.

– А если Россия покончит с империализмом? Вот как появился в Османской империи Ататюрк, и сказал: все, у нас нет империи, мы строим новую Турцию. И построил.

Имперский ген - это когда в развалившейся избе сидит мужик, допивает «боярышник» и не про голодную корову думает, а гордится ядерными ракетами...

– В России такое невозможно. Я склонна думать, что ген имперскости все же существует. Генетики и биологи меня бы побили за такие слова камнями. Но где-то на последнем российском хуторе, в развалившейся избе сидит мужик, допивает последнюю каплю «боярышника» и не про голодную корову думает, не о том, что детям нечего есть, он там сидит и очень гордится тем, что в Кремле Путин, а Россия ядерными боеголовками сейчас как вжарит по Америке... Это имперский ген. Может прийти кто угодно вместо Путина, но этот мужик останется, каким был.

– Хорошо, давай перейдем на личный уровень. Ты работаешь украинским собкором «Новой газеты», пожалуй, единственного российского СМИ, где не стыдно работать.

– Не стыдно.

– То есть ты в Москве, в России бываешь часто, по сравнению с нами со всеми.

– Раз в год бываю.

– Ты видишь этих людей, как ты с ними общаешься?

– Начну с конца, я начала работать в «Новой» в 2011 году. Тогда мне так было классно, что мне хотелось каждые три месяца туда ездить потому что... Я без преувеличения, пожалуй, скажу, что все, что осталось в российской журналистике честного, оно сконцентрировано в «Новой».

– Ноев ковчег, кто-то называл так?

– Да, конечно. Но с другой стороны, это – ужас. Огромная страна, огромный пласт журналистов – и все это сжалось до одной редакции. С началом войны мы говорили с моим главным редактором, и это он мне сказал: я понимаю, как тебе противно – и это самое лояльное определение – сейчас ездить в Москву. Если ты не будешь ездить, я тебя пойму. Но, чтобы ты знала, мы тебя очень любим, и у нас огромное чувство вины перед тобой.

– Так это что же, по сравнению с другими россиянами у этих людей, какая-то мутация произошла?

– Они сохранили себя. В любом правиле есть исключения, это белые вороны, которые сбились в одно гнездо, больше места им нет. То есть, я понимаю, если случится так, что «Новую газету» прикроют... Но тут есть один момент. Как бы Путин ни демонстрировал Западу свою значимость, ему надо иметь слабый, даже не канат, нить, о которой иногда можно сказать: ну, все-таки у нас не все разорвано с Западом. Вот у нас есть почти свободное, почти 100-процентно либеральное издание, которое называет меня «земляной жабой, убийцей – всем, кем угодно», я же их не закрываю. Ну, шестеро убитых в редакции за время существования, ну это же такая рискованная профессия. Я могу ошибаться, но это своеобразная индульгенция для Путина перед Западом.

Запад не хочет открытой войны с Кремлем... Сказать, что цивилизованная Европа пойдет в бой, чтобы раздавить последнюю империю зла, ну, этого не будет никогда

– На Западе тоже не дураки.

– Не дураки. Но Запад не хочет открытой войны с Кремлем. Это нормально. Чем выше благосостояние у людей, чем выше их развитие, тем отвратительнее для них слово «война». В современном мире это невозможно представить: там Илон Маск на Марс экспедиции снаряжает, генетики создают искусственный интеллект, а тут люди теми же автоматами, как десятки лет назад, крошат друг друга. Примитивно так. И вот поэтому, мне кажется, этот европеец «консолидированный», он будет помогать уладить наш конфликт – своими деньгами, что называется «по мере возможности», и конфликт в Сирии, но сказать, что цивилизованная Европа пойдет в бой, чтобы раздавить последнюю империю зла, ну, этого не будет никогда.

– Какие тиражи у «Новой»?

– Маленькие тиражи. Колеблются от 185 тысяч до 231.

– Для Украины, это колоссальный тираж.

– Все равно даже, если 200 там с чем-то тысяч поделить на население, а население Украины втрое меньше, то будет семьдесят-восемьдесят тысяч. И вот интересно, что в 2011 году я, можно сказать, с восторгом воспринимала идею, чтобы сделать так, как тогда все делали – «Новую газету» в Украине». А потом, через год, я странным образом подумала: нет смысла переводить на украинский язык материалы «Новой». На Гугл-переводчик такие тексты не поставишь.

А сколько нужно платить тому Шекспиру, который будет переводить Дмитрия Быкова, Юлию Латынину, того же Павла Каныгина?

– Ну, переводят же люди Шекспира и Чехова.

– А сколько нужно платить тому Шекспиру, который будет переводить Дмитрия Быкова, Юлию Латынину, того же Павла Каныгина? Это невероятная работа. А породить здесь еще одно русскоязычное, хоть и очень классное... Во время войны, пусть оно будет золотое с алмазными вкраплениями, но издание страны, воюющей с Украиной... Вполне хватит одного спецкора, к тому же, вот такое у меня обоснование, почему я там работаю.

– А у тебя нет родственников в России?

– К счастью нет.

– Но есть куча народа, которые не имеют такого счастья. Что делать им?

– Даже не знаю могут ли тут быть общие рецепты. Во-первых, я отношусь к определению – родственник – достаточно критично. Это же не груз, который надо тащить всю жизнь у себя на спине, если это абсолютно чужой мне человек. В современном мире родственные связи очень условны, да. И если я чувствую, что ничего хорошего из этого нашего родства не получается, я это порву первая, и это нормально. Ну, я не знаю, все же мне кажется, это не обреченность. Мы не отвечаем ни за кого, кроме самих себя.

– Ну, это твоя индивидуальная особенность.

– А я о себе и говорю. Видимо, что-то со мной не так, доктор, но у меня есть... не скажу, что очень много, но достаточно много людей, которых я считаю без преувеличения родными себе. Среди них есть родные люди, которые живут в России, в той же «Новой». Тот же Дима Муратов. В свое время, в 89-м году, именно благодаря ему я пришла в «Комсомольскую правду».

– А как нам разделить общее с Россией культурное пространство? У нас стоят в каждой второй квартире книжные шкафы с Чеховым, Буниным, Пастернаком, Вознесенским. Кот Матроскин, в конце концов... Что делать с этим?

– То есть получается, украинская культура слабее, если мы так переживаем. Ой, ой, на фоне великой русской культуры...

– Она слабее, потому что ей не давали развиваться. Это во-первых. Во-вторых, она не слабее, она другая.

– Ну, чтобы мы далеко не ходили окольными путями... Наш с тобой замечательный общий знакомый Александр Кабанов, российский и украинский поэт, блестящий поэт. То есть он и на украинском языке начал писать, и они не хуже, и они – его стихи.

– Я немного о другом. У нас между 20-ми и 30-ми годами выкосили полностью десятки украинских художников первой величины. И, может, поэтому у нас целые пласты культурные недоразвиты.. Ну, вот, скажем, у нас практически нет того, что называется городским романсом, нет своего Булата Окуджавы...

– У меня нет рецепта, я свидетельствую нынешнее положение вещей. Сегодня, по крайней мере, так мне кажется, кроме экономики, которая влияет на издателей, ничего не мешает развитию украинской культуры, украинской книги. Зайди в Гугл – там миллион книг на украинском. Переводы с английского, переводы с немецкого, переводы с русского. То есть, все то, что я хочу как читатель, я получаю на украинском языке. Если с экономикой все в порядке, культура будет развиваться. Я только очень не хочу, чтобы под лозунгом: дорогу украинским талантам, – полезло что-то страшнючее. Качество прежде всего. В товарах качество, в культуре качество, в литературе, поэзии. И мне тоже нужен наш Окуджава, но гораздо меньше, чем он был нужен, когда мне было 30 лет. Не дай Бог, чтобы мы повторяли путь красных комиссаров, которые насаждали красную-художественную литературу.

– Главное, что перед украинской культурой открылась новая перспектива, которой надо воспользоваться.

Я не подарок для украинских писателей, потому что у меня высокая планка

– Вот это главное, это принципиальное. Но если вы не читаете украинскую книгу, то какого черта писатель будет ее писать? Писатель-то может в стол писать, но ему нужен читатель. Вот я читатель, думаю, что благодарный читатель. И свой вклад в развитие украинской культуры я делаю. Я читаю украинские книги, я читаю современную украинскую прозу, но я не подарок для украинских писателей, потому что у меня высокая планка. Я не могу сказать: ой слушай, ну, этот еще научится, а пока я поддержу своим рублем, куплю эту книгу.

– Ничего не понравилось?

– Я знаю, что должна купить «Интернат» Жадана, я его не читала. Люблю Софию Андрухович.

– А как у нас дела с формированием того, что называется украинской политической нацией, каковы твои ощущения?

– Украинскую политическую нацию формирует телевизор. Ничего нового нет. То же самое в России. Невероятный момент рождения украинской нации, с моей точки зрения, мы пережили на Майдане в 13-м, 14-м годах. А сейчас, скорее сознательно, народ погружается в то самое телевизионное болото, которым, собственно, залили Россию. Ты же помнишь, какой была Россия на рубеже эпох, когда не стало Советского Союза и появилась независимость. Мы смотрели в сторону Москвы – ого, Собчак! Ого, демонстрации! Ого, защитники Белого дома! И как это все так получилось, что два десятилетия прошло – и 86% населения любят своего батюшку-царя Путина, «самодержавие и народ», ну и все те ужасы, о которых мы уже говорили. Все это сделано, благодаря СМИ, в первую очередь, а телевизор – это тот гад, который придет в каждый дом и расскажет, как кому жить.

Телевизор – это тот гад, который придет в каждый дом и расскажет, как кому жить

– Ну, сейчас половина телевизор вообще не смотрят, а пользуются интернетом, в том числе и фильмы, сериалы – все им поступает оттуда.

– И вот что интересно: та половина нации, которая говорит, что телевизор не смотрит, она потом очень живо обсуждает, скажем, интервью Медведчука. И мне интересно, откуда она узнала об этом.

– Из Фейсбука узнала. Оттуда по ссылке и ролик этот посмотрела.

– Ролик посмотрела, увидела распечатку... Это технологии, это не важно. А-а, вы не смотрите телевизор? Так мы придем к вам с другой стороны! И мы третий день все это обсуждаем...

– Ну, если говорить о конкретном случае с Медведчуком, то в отношении него народ единодушен почти в оценке...

– Мнение о единодушии народа мы составляем по своей фейсбук-ленте?..

– Знаю о такой опасности.

– В свое время я держала у себя во «френдах», по крайней мере десятка два таких, как говорится, абсолютно «упоротых» персонажей, я считала, что это профессионально, я должен мониторить настроения. В какой-то момент мне стало так противно, что я всех «забанила»! Теперь у меня такая компания в ФБ, как ты говоришь, телевизор они не смотрят, читают хорошие украинские книги, абсолютно патриотические... Вот наш мир, мы сами себе его в фейсбуке создали. Этот мир разбивается, когда ты уезжаешь в командировку. И там я вижу, совсем все другое.

– На 100%?

– Нет, не на 100%, но на половину точно другое.

– Ну, на половину – это прекрасный результат. Но есть ли у нас политическая нация – совокупность людей разных национальностей, которые считают государство Украина своей Родиной. У тебя по этому пессимистический настрой?

– Да, у меня пессимистический настрой. Очень многие люди, которые подходят под те определения, о которых ты говоришь, если не разуверились в самом существовании государство Украина, то отошли от активной или даже такой полуактивной – политической, общественной, волонтерской деятельности, они вновь возвращаются к тому, что мы уже проходили во времена Союза: это моя семья, это ближайший мой круг друзей, это те люди, на которых я могу опереться, с ними я общаюсь, я живу их проблемами, я не решаю глобальные вопросы. И меня не волнует то, что там у вас происходит.

– Ну, в Россию они не хотят.

– О России речь не идет.

– Нам на сегодняшний день, как я считаю, этого достаточно. Вспомни, после Оранжевой революции был тот же процесс, так же, люди, которые сделали ту Оранжевую революцию, отошли и задраились на своих кухнях. А в ноябре 13-го года, они...

– Расконсервировались.

– Да. И такие колебания, как по мне, естественны.

– Это естественный процесс, я с тобой согласна. Но, ну, я бы сказала так, что процесс формирования политической нации, он не прекратился, он продолжается, но сказать, что нация сформирована настолько, что можно говорить о каких-то уже серьезных вещах, такого еще нет.

– Серьезные вещи, это что?

– Скажем, даже решение вопроса войны и мира. Хотя, в принципе, такое не обсуждается в обществе. Для этого есть Минские договоренности. Если бы сейчас на общественное обсуждение, референдум вынести вопрос Донбасса... Ну, вот, пятый год войны. И люди начинают говорить, Боже, как мы устали! Кстати, о том, что устали, больше всего...

Ну, вот, пятый год войны. И люди начинают говорить, Боже, как мы устали!

– Тогда такой вопрос: отпустить Донбасс или забрать...

– Отпустить, взять штурмом, начинать фильтрацию, дать независимость, сделать Украину в тех границах, где она держится вместе, чтобы вот она была готова – я не знаю. Но я не уверена, что и референдум показал бы результаты, которые бы, скажем, удовлетворили людей.

– Скажи, а почему не удалось создать «партию Майдана»? Она бы состояла из людей, которые были двигателем Майдана, душой его, и в своих документах они бы записали программу Майдана.

– Мне кажется, что «партия Майдана», это совершенно утопический проект. Давай вспомним, сначала на Майдан не шли политики.

– А разве партия состоит из одних политиков? А членские взносы кто платить будет?

– Не хотели партии. Люди просто тогда вышли и все...

– Ну, у других было не так. Народная волна полякам Валенсу вынесла. А чехам – Вацлава Гавела. А у нас – Яценюка с Тягнибоком и Кличко...

– Все правильно... Там были политические процессы, а у нас – исторический процесс... И это намного выше. Потому что, то, что было в Украине в 13-м и 14-м годах, это не возможно сравнить. Мы тогда сделали невероятное, космическое расстояние преодолели.

– Хорошо. Я с тобой согласился. И не могло ее быть, и не создали этой партии, и Бог с ней. И что в результате? Вот снова выборы на нас надвигаются. Те же самые... На трибунах и в бюллетенях, те же, никого нового, ни одной новой фигуры, это нормально?

– Это нормально. Потому что это эволюция. Я говорю, что у нас исторический процесс идет. Его нельзя подстегнуть.

– Ну, выборы у нас не исторические, они же политические. Надо выбирать эффективных людей.

– Думаешь, мне так не хочется? Мне тоже хочется пожить еще, сколько Бог даст, в нормальной цивилизованной стране. Но мы не можем толкать то, что и так движется. Мы должны думать над катализаторами, которые ускоряют процесс. Мы как работники медиа-сферы, в частности, должны думать, что может ускорить эти процессы.

– А я об этом и спрашиваю. Пять лет прошло – почему никого, никто не выкристаллизовался? Я не могу этого понять. Есть достаточно образованные люди, есть люди, которые хорошо формулируют. Есть Интернет, в конце концов! А лидеров нет.

– Слушай, если человек самодостаточный, образованный, то мы опять покатимся к Майдану и к «партии Майдана», почему они не пошли в политику? А человек тупо не хочет идти во власть, он не хочет в политику. Она ему отвратительна, как «руки брадобрея»!

Украинцы все же немного от Гуляйполя... Покричать на Майдане, пожечь шины, даже кому-то в рожу заехать под горячую руку, но потом разойтись

– Так, может, это какое-то наше ментальное свойство?

– Может. Украинцы все же немного от Гуляйполя. Знаешь, покричать на Майдане, пожечь шины, даже кому-то в рожу заехать под горячую руку, но потом разойтись и сказать, ну, хорошо,а теперь – на выборы. Этот? Вроде ничего. Давайте за него! Это может быть нашей национальной особенностью.

– Давай про розовую мечту. Как ты представляешь себе идеальную Украину ее народ, кто во главе?

– Я фамилии не знаю этого человека. Я понимаю, что реальность требует все же не просто мечтать, а сравнивать, на какую страну мы хотим быть похожи. Конечно, мне очень хотелось, чтобы это было нечто среднее, хотя среднее здесь никак невозможно, между Соединенными Штатами и Швейцарией.

– А с учетом украинской специфики...

– А я не верю в отдельный украинский путь, это такая хорошая присказка, но отдельного пути в современном глобализированном мире все-таки не существует.

– Ты больше оптимист или пессимист?

– Оптимист. Это производная от моего характера. Украина не должна была состояться как государство, в принципе, никогда. А когда получала шанс – начиная с седой древности до гетмана Скоропадского – то выходило то, что выходило. Ну, все, это уже последний раз и больше рыпаться никто не будет! А оно, гляди, рыпается и рыпается, значит есть какой-то мощный двигатель, который нас все же продвигает в заданном направлении. И мне очень хочется думать, что если даже у нас самих «клепки» не хватает, как правильно управлять, но это историческое течение, которая нас подхватило и несет, оно несет нас в правильном направлении.

Беседу вел Сергей Тихий, Киев

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с маркировкой «Реклама» и «PR» публикуются на правах рекламы.

© 2015-2018 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»
Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-
*/ ?>