Евгения Закревская, адвокат семей Небесной сотни
Если мы каждое дело по Майдану будем рассматривать по обычным стандартам, уйдет 100 лет
27.11.2019 16:19

Евгения Закревская, адвокат семей Небесной сотни по делам Майдана, объявившая голодовку с требованием принять закон, позволяющий перевести следователей Генпрокуратуры в новосозданное управление Государственного бюро расследований, встречает нас в своем офисе.

Она пьет воду и категорически протестует против того, чтобы считать свой поступок жертвой: «Я просто меняю несколько килограммов веса на внимание к теме».

По-настоящему голодающему человеку не нужно медицинское подтверждение, что он это делает, это видно. Я мысленно умножаю уходящие килограммы деликатной Евгении на число дней, когда начнется пленарная неделя, и первый вопрос появляется сам собой.

- Евгения, есть надежда, что ко второму декабря поправку проголосуют?

- Кто-то говорит, что третьего, кто-то – что пятого декабря. Я надеюсь, что они проголосуют поправку. Просто, я боюсь, что до этого времени из Генпрокуратуры могут уйти следователи. Потому что их никто особо не удерживает и никто не говорит, что есть такая перспектива. Внутри прокуратуры понимания, что эта поправка будет, нет вообще.

Если ее не приняли в течение двух лет, и перед годовщиной Майдана, а эта дата всегда была подталкивающим фактором, то поверить, что ее примут позже, – очень сложно. Ну и до того, как я об этом заявила, никто не обещал голосовать эту поправку. А сейчас у парламента – большая перегруженность законопроектами.

«МЫ СЧИТАЕМ, ЧТО ЕСТЬ ВЛИЯНИЕ ПОРТНОВА НА ТРУБУ И ЕГО ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ ДЕЛАМИ МАЙДАНА»

- Давайте объясним ситуацию читателям. Есть группа следователей, которая занималась и глубоко знает все дела Майдана, кто-то вел их на протяжении последних двух, а кто-то – на протяжении пяти лет. При создании ДБР дела Майдана передали туда, но механизм перевода туда следователей Генпрокуратуры не создали. Поскольку для перевода необходима была законодательная поправка. По-вашему, такая проволочка, это – следствие курса на примирение, когда хотят поддать ревизии ценности Майдан?

- Вы говорите о логических действиях и причинах. А на самом деле – им просто все равно. Помните, как у Алисы? Для того, чтобы оставаться на одном месте, нужно бежать со всех ног. Для того, чтобы ничего не происходило, не нужно никакого злого умысла. Не нужно никаких специальных действий. Оно само по себе ничего не будет происходить.

В данной ситуации – вина ничья. Прокуратура не виновата в том, что она не позаботилась о поправке в закон – это не их компетенция. Верховная Рада пожимает плечами, мол, мы не виноваты, у нас регламент. Закончился рабочий день, мы пошли домой. ДБР отвечает: да, мы создали отдел для дел Майдана, у нас все хорошо. И я не хочу никого обидеть, следователи новосозданного отдела, скорее всего, хорошие следователи. Но они не имеют никакого отношения к делам Майдана. 

Когда шла речь о передаче дел в ГБР, мы предлагали другой вариант. Создать управление в ГБР и сделать для него специфической конкурс, в условия которого включить, как преимущество, знание дел Майдана. Это было бы логично. Для расследования этих дел недостаточно простой компетенции следователей ГБР – тут нужно глубокое погружение в дела Майдана. И в этой ситуации за год, ну, полгода, можно было создать управление и объявить конкурс. Туда бы пошли следователи, которые занимались этими делами. В условия конкурса включить, как преимущество, опыт в этих делах, а в комиссию включить людей, которые бы знали дела Майдана. Таким же образом выбрать руководителя.

Никакого желания сохранить следствие я не увидела

Но ничего этого не произошло! Это не вопрос двух недель, это вопрос двух лет. Мы писали и предыдущему президенту, и нынешнему. И обращались к Трубе. Никакой подвижки, никакого мотива как-то сохранить расследование я не увидела.

Я объявила голодовку потому, что понимала, что сошлись две даты: последний день, когда следователи потеряли полномочия, и день Достоинства. Это был дедлайн для принятия решений: потерпевшие, правозащитники проводили акции, мы писали обращения, на комитете согласовали правку. Она на тот момент была готова, но, поскольку была привязана к проведению расследования, – следственным группам на момент принятия закона, после окончания полномочий следователей ГПУ ее надо обновлять. И я поняла, что, не придав жесткий акцент, мы не имеем шанса на принятие этой поправки. Ведь для сессии осталось всего несколько дней.

- Так понимаю, что сейчас происходит длительный процесс передачи дел из прокуратуры в ГБР, а это – учет и пересмотр доказательств. Этот процесс передачи тысячи томов может длиться вечно…

Нельзя передавать дела в ДБР, пока не создано управление, в котором будет костяк следователей ГПУ

- Меня этот процесс передачи тоже сильно смущает, тем более, если не будет людей, готовых бороться за эти дела, в том числе и против «незаконных вказивок». Потому что, по моему мнению, Труба – заинтересованное лицо, он (речь идет о фактах, приведенных в расследованиях СМИ – ред.) опротестовывал действия местных советов в поддержку Евромайдана.

Но это еще не все. Мы считаем, что есть влияние Портнова на Трубу и его заинтересованность делами Майдана. И если у нас не будет управления, которое будет бороться, если мы не будем передавать дела тем, кому они небезразличны, или, более того, чтобы были сохранены в безопасности, чтоб информация не вытекала, то, я боюсь, что могут быть уничтожены доказательства, раскрыта информация фигурантам производств. Я боюсь, что в каком-то турборежиме будут приняты процессуальные решения, потому что они получат право это делать. То, что они не могут эффективно расследовать, не значит, что они не смогут закрыть фактовое дело, у них ведь есть доступ к ЕРДР. Расследование поставлено на паузу – это плохо, но если будет недобросовестный доступ к этим делам, мы уходим в большой минус. Категорически нельзя передавать дела, пока не создано управление, в котором будет костяк следователей ГПУ.

ЕСЛИ Я УЙДУ, ТО МОИХ ПОЧТИ СТО ЧЕЛОВЕК ПОТЕРПЕВШИХ ОСТАНУТСЯ БЕЗ АДВОКАТА

- Виктор Чумак заявлял, что вас приглашали в Генпрокуратуру, но вы отказались.

- Было такое предложение. Я очень внимательно к нему отнеслась. Но нужно понимать, что я не могу быть одновременно на должности в прокуратуре и адвокатом потерпевших. А это важная позиция. У нас принято нивелировать роль потерпевших и их представителей в уголовном процессе. На самом деле, представитель потерпевших – это процессуальная позиция, которая очень существенна. Если я уйду, то моих почти сто человек потерпевших останутся без адвоката. Естественно, с позицией руководителя департамента (а это даже не прокурор), я не смогу войти ни в одно из дел, которые я вела. Я сразу теряю много полномочий, я не смогу участвовать в судебных заседаниях. Но при этом я также не смогу подписать ни один документ, не смогу завернуть ни один документ. Глава департамента – это просто организационно-распорядительные функции.

Прокурором я не могу быть, и Виктор Чумак это прекрасно знает. Я была представителем потерпевших, на это есть прямой запрет в уголовно-процессуальном кодексе. Это имело бы смысл, если бы были созданы условия, в которых моя эффективность там стала выше, чем моя эффективность там, где я сейчас.

Из 67 следователей управления ГПУ по делам Майдана осталось 25

Я изучала вероятную эффективность по трем критериям. Первый – команда прокуроров: ОК, Руслан Рябошапка сказал, что дает мне полный карт-бланш. У нас тут не было разногласий.

Второй момент – должна была сохраниться команда следователей. Потому что у нас без следователей даже процессуальным руководителям сложно что-то сделать. И тут мне пообещали содействие, но пока, как видим, не получилось. Из 67 следователей управления, кто был по состоянию на 1 июля, осталось 25. Сколько останется до 3 декабря, неизвестно. И это только следователи управления. А есть много прикомандированных из полиции, СБУ – даже не рассматривают. То есть у нас останется только четверть из команды, работавшей над делами.

И третий момент – оперативное сопровождение дел. Его осуществляла полиция. Сейчас этого не происходит, поскольку руководство ответственного департамента изменилось, и новые руководители, по моему мнению, должны сами быть фигурантами уголовных дел. Это для меня было критично. Я сказала: если Аваков остается на своем месте, то у меня просто обрублены руки. Ведь большая часть работы ложится на оперативное сопровождение.

Более 30 сотрудников правоохранительных органов, которым предъявлено подозрение по делам Майдана, продолжают работать

Ну и плюс – неувольнение обвиняемых, подозреваемых сотрудников полиции, их поддержка руководством в судах, отсутствие понимания, что не должны такие люди работать в правоохранительных органах. Когда потерпевший приходит давать показания и видит, что человек (имеется в виду тот, который причастен к избиению и преследованиям активистов – авт.) продолжает занимать должности в полиции, он понимает, что завтра они столкнутся снова – и тот начнет мстить. Это не способствует расследованию. Ведь у нас более тридцати сотрудников правоохранительных органов, которым предъявлено подозрение или обвинение, их дела переданы в суд – продолжают работать.

- Ну, я пытаюсь посмотреть на ситуацию глазами Авакова. Она, наверное, такая. Главные распорядители и виновники уехали, остались рядовые сотрудники. Может быть, это его попытка сохранить условных профессионалов, которые повоевали, тех, кто умеет что-то делать?

У обвиняемых по делу о расстреле 20 февраля проскальзывает позиция: они имели право стрелять

- Понимаете, рядовые сотрудники, принимавшие участие в противостоянии «на той стороне», тоже вели себя очень по-разному. Не все зверствовали, не всем это нравилось. Ведь были те, кто был готов давать показания. И некоторые давали показания. Были те, кто осуждал подобные зверства. И они не меньше профессионалы, хотя бы потому, что у них более здоровое мировоззрение. Таких вот людей просто выжили тогда еще из милиции, они даже в полицию не попали.

Извините, но похоже, что Аваков собирается сохранить не профессионалов, а тех, кто безоговорочно будет исполнять такие же приказы в такой же ситуации. Могу даже привести примеры. У нас в суде по расстрелу 20 февраля проскальзывает позиция обвиняемых: они имели право стрелять.

- Речь идет о пяти «беркутовцах» так называемой «черной роты»? Двадцать один уехал в Россию и еще пять осталось?

- Да. Защита подает ситуацию так, что они имели право стрелять и это святое право милиции, сейчас – полиции. И они считают людей, игнорирующих смертельную опасность, тех, кто идет и собирает раненых, – ненормальными, наркоманами, боевиками. И они явно воевали, они были на одной стороне, протестующие были на другой стороне. Их философия: они должны были победить и они имели право мстить.

- Вы не видите даже крупиц раскаяния?

- Нет. О раскаянии речь не идет. Не идет. Когда давал показания контрснайпер, он давал оценку по видео. Он говорит, что даже если они считали, что кто-то там среди толпы с оружием и представляет угрозу, то потенциально это может быть избирательная стрельба. Но даже избирательная стрельба в такой ситуации приносит больше вреда, чем может предотвратить. То есть стрелять нельзя! Потому что там очень много людей, и пули могут лететь и ранить, и убивать абсолютно не причастных ни к чему граждан. Так и происходило.

Помните историю с медсестрой Олесей Жуковской? Она была ранена пулей, которая была отстреляна с бетонной баррикады. Она, слава Богу, выжила, а вот буквально рядом с ней стоял парень (он погиб), у которого была пуля изъята и идентифицирована, она из автомата одного из тех беркутовцев «черной роты», кто сбежал. И она тоже отстреляна с бетонной баррикады. То есть, вы понимаете, насколько это было опасно?! Весь Майдан был мишенью.

- Наверное, это правильно для рядовых силовиков – понимать, что теперь нельзя исполнять приказы, надо всегда думать, что ты будешь вместе с этой пятеркой на скамье.

- В следующем году, надеюсь, Святошинский суд выйдет на приговор этим беркутовцам. Надо менять философию правоохранителей. Потому что они не могут бороться против протестующих, ощущая себя при этом кем-то, кто противостоит бандитам. Это крайне опасная установка. А она еще и подогревалась.

Заместитель командира «Беркута» рассказывал абсолютно серьезно и уверенно, что им «разведчики» с Майдана принесли методичку. В этой методичке якобы по-арабски с переводом на русский язык рассказано, как нужно организовывать протесты. Там было сказано, что нужно петь гимн каждый час, как нужно противостоять сотрудникам полиции, как нужно делать пикеты и т.д. Он это говорил абсолютно серьезно, он не шутил и полностью верил, что протестующие действовали именно по таким методичкам. И очевидно, что и его подчиненные верили… И более того, я потом нашла подтверждение, что такие методички действительно были.

У БЕРКУТОВ В ГОЛОВЕ БЫЛА АБСОЛЮТНО АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ

- Мне кажется, что их привезли на Майдан вместе с российским оружием.

- Может быть. То есть, вопрос – какие «разведчики» принесли эту «методичку» – у меня сразу такой возник. Чьи? Этот бред скорее всего культивировался, начиная с 30 ноября, – о том, что там какие-то провокаторы, отдельная третья, условно, сила, спровоцировала беркутов. У них – абсолютно альтернативная история в голове. И они действительно в нее верят. 

Не знаю, на каком этапе они поверили – для того, чтобы себя оправдать, тоже можно во многое поверить – но это как бы явно вложено очень глубоко и структурно в их головы. И это крайне опасно! Я считаю, что они профнепригодны. Поэтому для меня отставка Авакова и была критерием или, если хотите, условием того, что можно будет нормально расследовать дела, что будет нормальное оперативное сопровождение.

- Ох, вы многого хотите, Евгения.

- Дело не в том, что я этого действительно хочу, дело в том, что это действительно критерий. Я не смогу на позиции начальника департамента процессуальных руководителей над следствием делать то, что сейчас. Я прекрасно понимаю всю сложность работы изнутри, я понимаю, и это не белые перчатки. И я не боюсь туда зайти и взять на себя ответственность, нет. Тут просто сравнение эффективности в одной позиции и в другой.

- Как все это проживает родня Небесной сотни?

- Тяжело.

- Когда я сейчас посмотрела цифры результатов расследований, у меня были положительные моменты, потому что очень много дел передано в суд. Кое-что сделал Юрий Луценко.

- Конечно. Результаты есть.

- Давайте структурно посмотрим. «Дела об убийствах на Майдане» – в общем-то, все виновники определены.

- По 20 февраля – да. Есть обвинение пяти человек, плюс еще 21 сбежавший беркутовец объявлен в розыск. Плюс по результатам экспертизы, которые получило следствие в прошлом году (чтобы вы понимали, сколько времени оно длилось), идентифицировали пулю, выпущенную из оружия одного омеговца – ему тоже было предъявлено подозрение.

И вот на стадии окончания следствия, передачи дела в суд, оно может сорваться. Потому что сейчас, на самом деле, – критический момент. Окончание сроков следствия и т.д.

В целом, в Святошинском суде удачно выбран порядок исследования доказательств. Когда все доказательства по конкретному потерпевшему собираются и рассматриваются в один день. Удачно и новаторски нетипично для наших судов.

И это намного сложнее для прокурора. Ведь нужно быть готовым не просто методично что-то передавать, а потом заунывно читать. Это нужно реально ориентироваться в материалах дела, хорошо понимать – где какое видео к какому потерпевшему нужно показать.

И вот в связи с этим у нас куча новой информации появляется на судебных заседаниях, которая не была известна на досудебном расследовании. Появляются новые очевидцы тех ранений, дополнительные указания на тех, кто выносил раненого или уже убитого.

Когда давали показания правоохранители, всплывает масса информации, которая проверяется в фактовом производстве. Могут появиться либо дополнительные доказательства, либо – дополнительные подозреваемые. Потому что там же цепочка идет к Януковичу. Ведь есть еще дело, по верхушке власти, которое предполагается рассматривать в суде в заочном порядке... То есть, там следствие все равно продолжается, несмотря на то, что дело в суде.

Святошинский суд демонстрирует наиболее эффективное из всех майдановских дел.

Совсем другая ситуация в Шевченковском суде – там рассматривают обвинение экс-начальника управления СБУ в Киевской области Щеголева, который обвиняется в событиях штурма Майдана в ночь с 18 на 19 февраля. Там тоже много убитых, очень много раненых, там использовали гранаты, которые были завезены из России. И там заседания – один раз, хорошо, если два раза в месяц, а часто – один раз в месяц. И часто они срываются, часто все, что мы успеваем рассмотреть, – это очередное ходатайство защиты.

- Думаете, это саботаж? Все-таки речь идет о (хоть и бывшем) начальнике СБУ.

- Я думаю, что в Святошинском суде есть нацеленность и понимание, четкий план довести дела до приговора. Там судья даже отказывался от участия в конкурсах для того, чтобы не срывать заседания. А в этой ситуации судьи не рассчитывают, что они это дело рассмотрят.

Скорость рассмотрения – отдельная тема. У меня просто не хватает ресурса, чтоб посчитать по каждому процессу скорость текущего его рассмотрения и спрогнозировать, сколько он будет длиться.

- Вы когда-то посчитали, сказали, что 100 лет по каждому.

- У нас убийство рассматривается обычно год. Если мы каждое дело будем рассматривать по обычным стандартам, то это займет 100 лет. Ну, реально! Потому что там, по сути, 120 эпизодов убийств. А в Шевченковском другое дело (по Крысину) – там, где один эпизод, где один пострадавший, один обвиняемый – рассматривали пять лет. Ну, вот как?

- То есть, вы думаете 100 лет – в оптимистическом сценарии, если это мотивированный суд?

- Так нельзя. Я никогда не соглашусь с этим. Мы требуем, чтобы такие масштабные дела в суде были приоритетными. Чтобы загрузка судей рассчитывалась с учетом таких огромных дел. И судья имел время рассматривать такие дела хотя бы два раза в неделю. Чтобы он был разгружен от других дел. Чтобы это не зависело от сознательности либо несознательности судьи, а просто было стандартом. У нас есть дела, которые вообще зависли после передачи обвинительного акта в суд, так и не начали рассматриваться за три года.

- Да вы что. Почему?

- Потому что там серия отводов, самоотводов, передача дела из одного суда в другой, в третий, возврат из апелляции и т.д. Система не должна допускать, чтобы подозреваемый, который пользуется лазейками закона, мог уйти от суда.

ВО ВРЕМЯ МАЙДАНА ВСЯ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА СТАЛА АНТИПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ, ОНА РАБОТАЛА «ПРОТИВ», А НЕ «ЗА»

- Недавно Игорь Луценко сказал, что даже один из депутатов от «Слуги народа» как-то причастен к похищению.

- Там есть связь по телефонии, отслеживали телефонное соединение группы похитителей, и в это время синхронно есть контакты с вот этим «Слугой народа», да. Это дело по похищению Вербицкого-Луценка.

По этому эпизоду есть два дела, но разница в результатах – огромная. Есть производство, которое сейчас рассматривается в Бориспольском суде, – по обвинению Волкова. Волков – это уже вышестоящий «титушка», который обвиняется в организации похищения, и близок к Чеботареву. А там мы уже допросили потерпевших, свидетелей защиты и обвинения, уже исследуем доказательства и подходим к финалу, к тому, чтобы допрашивать обвиняемого. И, может быть, в следующем году будет приговор.

А есть дело по одному из непосредственных участников похищения, там обвинительный акт был передан в суд еще в 2014 году, еще милицией, и дело рассматривали 5 лет в Печерском суде. Тоже так – раз в месяц, раз в два месяца, иногда – раз в три месяца. А потом судья заявила самоотвод… Там ему предъявили слишком легкое обвинение, и срок давности по нему – пять лет. И сейчас защита подала ходатайство о закрытии дела в связи с истечением срока давности.

Я считаю, что там, с моей точки зрения, вина именно суда, что это, действительно, было специальное затягивание, а потом специальный самоотвод, причем – по причине, которая была известна год назад, и я не считаю это причиной.

Но факт остается фактом, все затянули. И гарантированно – чтобы истек срок. Причем у этой судьи я не первый раз с этим сталкиваюсь. Когда судебное рассмотрение просто дотягивается до истечения срока.

А рассмотрения дела по Волкову, которого считают организатором похищения Вербицкого-Луценко, мы добились только после передачи этого производства в Управление специальных расследований. Полиция даже не собиралась его расследовать. Они отправили по двоим исполнителям обвинительный акт в суд. Один из этих двоих сбежал, по второму – истек срок давности. И все – дальше не было никакого расследования.

Мы добились того, чтобы передать это дело в Управление специальных расследований. В начале 2017 года им передали дела, и они заново проработали все доказательства, нашли новые, все перелопатили, уже летом 2017 года объявили о подозрении Волкову.

- Скажите, а как обстоят дела Януковича, Якименко, Захарченко? Почему-то сюда не вошли Попов и Клюев, я не поняла, почему?

- По Попову есть обвинение по 30 ноября (2013 года), по Клюеву тоже есть обвинение по 30 ноября (заочно, он в розыске). У Попова оно «живое», в суде, потому что он здесь. Оно рассматривается очень тоже медленно, но рассматривается.

Кроме Клюева, Попова, из того, что я знаю, по 30 ноября есть подозрение у Януковича, Захарченко и т.д. По 18-20 февраля (2014 года) прокуратура получила разрешение на заочное расследование, потом закончился срок его и, собственно говоря, опять надо получать. Но производство по этим датам есть, им инкриминируются эпизоды 18-20 февраля – пока до них просто не дошли. Это ж 900 томов, там больше 300 потерпевших, и это очень масштабное дело.

- Я так поняла, что дела разбредутся по трем ведомствам – СБУ, НАБУ и ДБР, по идее?

- Да, и это усложняет процесс. В принципе, есть связь между экономическими преступлениями, которые перейдут для расследования в НАБУ, и насильственными преступлениями. Но чтобы ее увидеть, нужна все-таки какая-то координация между расследованием в НАБУ и теми, кто расследует насильственные преступления.

Я, честно говоря, не совсем пока понимаю – что будет в СБУ. Надо посмотреть. Возможно, это каким-то образом можно решить – хотя бы общей группой прокуроров. Потому что, если этой координации не будет, у них не будет шансов узнать, что есть какие-то пересечения, какие-то точки, какие-то совместные моменты.

Потому что в этом-то и была идея, что когда была узурпация власти Януковичем, создание схем Клименко, схем выкачивания денег, еще какого-то воровства, – эти деньги, каким-то образом потом использовались в том числе и для преследования Майдана, для раздачи дополнительного вознаграждения беркутам или финансирования титушек.

 – Дела Майдана – целые гроздья этих дел. Какие из них вы считаете все-таки самыми приоритетными? Насилие, потом, наверное, преследование активистов?

- Преследования активистов – тоже насилие, там же тоже убийства, они привели к смерти Вербицкого.

Я не могу сказать, что менее важна, например, организация нападения на Автомайдан, которая координировалась на уровне высшего руководства тогдашней милиции, тогдашнего Министерства внутренних дел.

Были задействованы все. Криминальная милиция, управление по борьбе с наркотиками, «Беркут», т.е. охрана общественного порядка. Кто-то разработал план для того, чтобы привлечь каких-то своих осведомителей или людей, которые у них на крючке по наркотикам. И это – для того, чтобы они приехали в Киев, пришли в определенное место, чтобы начали задираться с активистами, чтобы показать иллюзию драки, чтобы был повод вызвать «Беркут». При этом за этим всем должны наблюдать негласные сотрудники, которые находились на территории больницы, нужно было узнать каким-то образом пароль и вломиться в Зелло (частный канал в Телеграмме – ред.) Автомайдана – для того, чтобы знать, как они перемещаются, давать какие-то фейковые сообщения. Нужно было с другими «титушками» создать ситуацию угрозы, чтобы кто-то поехал в эту больницу.

Понимаете, на что милиция была заточена, и чем она вообще занималась? Это не просто какой-то там рядовой эксцесс исполнителя. Целая государственная махина работала на то, чтобы исключить из протеста Автомайдан, чтобы избивать ребят. Вся правоохранительная система стала антиправоохранительной, она работала против, а не за. Никакой этап преследования не включил нормальный правовой предохранитель. Ну, хорошо, беркут и опера опустились ниже плинтуса. Но ведь следователь, он же видит документы, он может посмотреть, проверить подлинность, реалистичность этого рапорта, хотя бы опросить, понять, увидеть какие-то нестыковки, сказать – да идите вы на фиг, какое тут подозрение, что вы мне говорите, человек избит – его в скорую надо. Дальше прокурор, следующий предохранитель. Но нет, они вместе все согласовали, ставили свои подписи – и отправляли в суд.

Судьи – это вообще как бы отдельная система, она должна быть фильтром от всего этого… Даже тогда у нас были надежды на суды. Понятно, что есть отдельные коррупционеры, но когда массово, по вот такому щелчку принимаются решения, когда избитые люди сидят… Это какой-то Кафка!

И я не считаю, что это не важные дела, это очень важные, потому что такого не должно быть! Это нужно донести всем людям, потому что до сих пор, я уверена, они не понимают всей этой махины и всей этой системы. И это реально было спланировано. Конечно, потенциально многие правоохранители были готовы поступить так, но все-таки оживить этот механизм можно было только сверху.

- Самое последнее. По-вашему, все-таки – что самое главное: чтобы было у людей, у общества осознание, что возмездие пришло, чтобы мы пришли к максимальному из возможного?

- Открытый суд, открытое судебное заседание невозможно переоценить. В процессе судебных заседаний, когда люди могут увидеть все, что насобирало следствие, – они могут понять, сделать свои собственные выводы. Потом согласиться или не согласиться с приговором – но понять всю подноготную, которая была во время Майдана, и какие действия милиция вообще предпринимала, и что было в голове у тех, кто был на другой стороне.

Если судьи видят, что результат важен людям, они себя по-другому ведут

Мне кажется, это очень важно и для построения правильной правоохранительной системы, и для устранения проблем, пробелов в законодательстве – чтобы не было повторения такого.

Я считаю, что начало судебного рассмотрения – это очень важная точка. И тут важна роль журналистов. Когда не ходят в Святошинский суд, для меня это очень больно, потому что это серьезно – то, где можно сделать для себя какие-то определенные выводы про нас, про историю.

Если просто сидеть и ждать приговора, все вообще забудут – о чем это и к чему это было, и зачем. И более того, тут участие журналистов играет роль. Ведь судьям не все равно – если они видят, что это важно людям, они себя по-другому ведут.

Лана Самохвалова, Киев

Фото: Геннадий Минченко

Фото на первой странице: УП

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2019 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-