Марина Чуйкова, бывшая пленная
Тридцать дней я находилась в подвале «МГБ ДНР» с уверенностью, что меня расстреляют
05.03.2020 13:35

С Мариной Чуйковой, которая провела в заключении 650 дней, и одним из ее сыновей Саввой мы встречаемся в центре Харькова. По-весеннему теплый день, ярко светит солнце, от которого мы все прищуриваем глаза, неспешно прогуливаясь по Сумской. Пока ведется непринужденный разговор об уже мирной и новой жизни, в красивой и уверенной женщине ничто не выдает пережитых издевательств. Слезы будут позже. И моя собеседница, и я это понимаем.

«Но я хочу говорить, не хочу забывать», – говорит Марина. Простая медсестра из Горловки, которая не могла оставить пожилую мать и время от времени навещала сыновей в Одессе и Харькове, в «ДНР» получила 11 лет за «измену Родине». «Подвал», СИЗО, Снежнянская колония…

МЫ ВСЕ ВРЕМЯ БОЯЛИСЬ, ЧТО ОБМЕН СОРВЕТСЯ

- Без преувеличения вся страна, затаив дыхание, следила за встречей освобожденных пленных накануне Нового года, но как происходил обмен для вас, что было по ту сторону?

- 27 декабря нам сказали, что некоторые женщины внесены в список, но кто именно – неизвестно. Накануне обмена нас из колонии отвезли в СИЗО. Мы не могли уснуть, собирались, избавлялись от бирок на вещах… Рано утром нас вывели во двор. Мужчин поместили в автозаки, а нас, десятерых женщин, посадили в автобус. Вслед сыпались оскорбления.

Поехали в сторону Горловки. На блокпосте нас вывели из автобуса, фотографировали. Тут же окружили российские журналисты, они задавали провокационные вопросы. Но мы просто отворачивались, боясь, что из-за какого-то слова, движения все может сорваться.

Когда продвинулись еще дальше, снова остановились на блокпосте. Снова были журналисты, в том числе и иностранные. Опять были вопросы. А мы все боялись, что сделаем что-то неправильно, и обмена не будет. Один мужчина не сдержался, резко высказался…

Потом я увидела Валерию Лутковскую (на то время – представитель Украины в Трехсторонней контактной группе, – авт.), и она нас успокоила, сказала, что обмен будет, надо потерпеть, что «ДНР» задерживает процесс.

Когда уже проезжали последние посты на неподконтрольной территории, мы все молчали – такое было напряжение. Только когда вышли из автобуса в Зайцево, начали разговаривать. Для нас подготовили помещение для обогрева, горячие напитки, «тормозки» для перекуса. У меня в пакете оказался кусочек торта. Честно говоря, я его развернула – и расплакалась. Вот глядя на этот торт, так аккуратно и красиво упакованный, рыдала. Такие эмоции нахлынули. Я благодарна всем людям, которые участвовали в процессе нашего освобождения, и просто тем, кто собирал эти тормозки для нас.

Все пошли греться, а я не могла – хотела побыстрее связаться с детьми. Подошла к какому-то молодому человеку, попросила телефон позвонить. Он дал, а я не смогла на этом большом смартфоне современном набрать номер – отвыкла пользоваться. Он набрал за меня, и я услышала детей. Они смотрели онлайн и видели, что я плакала.

Потом перелеты. Все дрожали от эмоций и переживали. В Борисполе – встреча с родными. Было очень приятно, что президент приветствовал каждого. Обнял, назвал по имени.

Потом среди толпы не могла увидеть детей, и они мне начали кричать. И вот эти объятья! Журналисты спрашивали, какие у нас чувства? А трудно подобрать слова. Сравнить не с чем. Это понять может только тот, кто был на нашем месте.

Очень приятно быть свободным, находиться в мире. Очень приятно обнимать своих детей, трогать, целовать, когда был лишен этого.

- Сейчас вы можете сказать, что адаптировались – морально, физически?

- После Феофании, где всем оказали медпомощь на высочайшем уровне, нам предложили реабилитацию. Было два варианта. Я выбрала в селе Цибли, в ста километрах от Киева (в государственном медико-социальном центре ветеранов войны – авт.). Были процедуры, со мной работали психологи, не только разговоры велись, но еще проводились различные занятия. Мы делали и куклу-мотанку, и рисовали, и пели. В целом персонал очень приветливый, обстановка очень хорошая, было уютно. Все это помогло мне.

К ДЕТЯМ НАЧАЛИ ЦЕПЛЯТЬСЯ – ПОЧЕМУ НЕ СЛУЖАТ?

- Марина, какой была ваша жизнь до военных действий, где вы «встретили» войну?

- Не могу сказать, что все было легко в моей жизни. Дети учились, я старалась заработать. Было две работы: по специальности – медсестрой в дневном стационаре в городской больнице №2, а еще последние годы подрабатывала в супермаркете. После одной смены бежала на другую.

Я была на работе в супермаркете и увидела, как летят военные самолеты. Это было так необычно, стоял такой гул. Потом мы видели танки, они ехали, «разрезая» асфальт, оставляя следы. И было так страшно… Но мы не верили! Не думали, что такое может быть. И когда было прямое попадание в наш магазин, из которого мы с подружкой-напарницей бежали, тогда мы реально поняли, что это война. Начали гибнуть люди. Это было страшное время. Сначала люди выглядывали – откуда, кто стреляет. А потом стали прятаться, научились.

- Где вы скрывались от обстрелов?

- В Горловке отключили домофоны, чтобы подъезды были открыты. Чтобы можно было заскочить в любой, если начинался обстрел. Ко мне приходили бабулечки, со своими сумочками с самыми ценными вещами и документами, они видели во мне поддержку, потому что я была одной из самых молодых в подъезде, мы вместе пересиживали прямо там, потому что у меня и моей соседки были самые прочные двери. Я собрала аптечку, что могла – перевязочные материалы, обезболивающее… И так мы жили от обстрела к обстрелу.

- А ваши сыновья?

- Они учились в Луганске. Когда начались обстрелы, университет закрылся, они вернулись домой. И дома – тоже обстрелы. Мы просто пересиживали. Уже ничего толком не работало, не было воды и света. Но в какой-то момент к детям начали цепляться – почему они не идут служить? И когда однажды мне уже настойчиво задавали вопросы, почему такие спортивные ребята не служат, стало страшно. Тогда не собирая никаких вещей, без сумок, в шортах, футболках и вьетнамках, мы поехали. Сделали вид, что просто едем на рынок. Мы проходили посты, двигались все дальше. Где-то автобусом, где-то пешком, мы продвигались в сторону Бахмута. Когда уже приехали на украинский блокпост, я разрыдалась. Дети поехали в Одессу, куда эвакуировался университет. Там жили в общежитии. А мне пришлось вернуться назад, в Горловке оставалась пожилая мама (до освобождения дочери мать не дожила, – авт.). Но я еще тогда надеялась, что все это быстро закончится.

Я все время переживала: как дети живут, как устроились? Ездила сначала в Одессу – перевозила какие-то вещи им, компьютер, а потом, когда они переехали в Харьков, навещала тоже. То подушку, то одеяло из дома, одежду по сезону привозила. Денег все купить на новом месте просто не было. Около полугода я жила в Харькове, но арендовать квартиру было дорого, заработка не хватало, снова вернулась в Горловку. Во время интенсивных обстрелов выезжала к родственникам в Новолуганку (Донецкая область, – авт.), но и там начались боевые действия. Мама со своим высоким давлением, диабетом вообще не хотела никуда ехать, она держалась за дом, и я оставалась.

НА БЛОКПОСТЕ СКАЗАЛИ, ЧТО Я «ШПИОН»

- Вас задержали в марте 2018-го. При каких обстоятельствах?

- Меня арестовали на блокпосте «Майорск», когда ехала на подконтрольную Украине территорию. На меня кричали, что я «предатель Родины», представляли людям на блокпосте как «шпиона». Но, собственно, в чем моя вина, никто не говорил. Забрали все документы, сумку, ключи от квартиры. Надели мешок на голову, наручники, повезли, а куда – я не знала. Потом уже узнала, что это было «МГБ» в Донецке. Все было, как по сценарию, какое-то представление. Только допросы и наручники настоящие. Такая озлобленность, оскорбления, унижения… Они искали в телефоне, в моей записной книжке что-то такое, за что можно было бы обвинить.

Посадили в подвал. Там на стенах были начерчены календарики, сделаны насечки, люди отмечали, сколько дней они сидели. Не представляю, чем они это царапали – все же забирали. И мне не верилось, что можно там находиться, месяц, два, три, 100 дней, и что я могу там столько просидеть. Я не понимала – за что?!

- Какой была камера, где вас содержали? Базовые потребности – вода, пища, туалет?

- Там были доски, на них брошен матрац. И больше ничего. Ни окон, ни воды. Стояли две банки, видимо, для туалета. Но они уже были наполнены жидкостью вперемешку с кровью. Человека, который сидел там до меня, видимо, били, и он ходил (в туалет) кровью. Банки уже воняли, но и позже мне не разрешали их убрать. Доски были в крови, валялись остатки перевязочного материала, вата в крови, перчатки. Камера закрывалась клеткой и еще железной дверью.

В туалет выводили по два раза в день, но могли и не вывести. Кормили три раза в день. Какая-то каша, часто замороженная. Если бывала более человечная смена, ее могли подогреть, но чаще это был просто кусок льда. Видно было, что еды мало, и когда я не ела из-за переживаний, то просила отдать другим заключенным, но этого никогда не делали.

Воды, чая не давали. Первые дни я вообще не пила, потому что не было во что налить. Когда меня повели в туалет, в мусорном ведре я нашла бутылку. И вот в нее стала набирать воду.

- Вы видели других пленных?

- Когда меня закрыли, услышала, что в соседние камеры привели двоих мужчин. С одним, из Луганской области, мне удалось пообщаться. Это он мне сказал, что мы находимся в подвале «МГБ», и «сейчас начнутся очень тяжелые дни», потому что допросы будут сопровождаться пытками, и я должна быть к этому готова, потому что он уже через это прошел. Его задержали с еще двумя друзьями, которые оставались в камере этажом выше. Я слышала потом, как их избивали, кажется, ногами, слышала, как они кричали.

Но разговоры между заключенными – это было нарушение режима. В камере все время горел свет, и было видеонаблюдение. Если мы начинали общаться, то почти сразу слышали шаги, что кто-то спускается в подвал. Нам говорили, что мы будем наказаны. Наказание – удары палкой по ногам. Этого молодого человека уже так много били, он боялся, был очень подавлен. Когда я давала показания полиции, СБУ, я рассказала о нем. Я очень хочу знать, что с ним произошло, потому что информации о нем нет, фамилия нигде не фигурирует. И другие освобожденные, с которыми я познакомилась во время обмена, тоже о нем ничего не знают.

МОЛИЛАСЬ, ЧТОБЫ МЕНЯ РАССТРЕЛЯЛИ И ВСЕ ПРЕКРАТИЛОСЬ

- В чем вас обвиняли? Как происходили допросы?

- Мне сразу же в первый день сказали, что меня расстреляют. 30 дней я была в подвале, и все время знала, что меня расстреляют.

Где-то раз в три дня проводились допросы или возили куда-то. Было перефразирование одних и тех же вопросов: работаю ли я на СБУ, какую информацию передавала при каждом проезде на подконтрольную Украине территорию. Назывались фамилии моих друзей, одноклассников, которые давно выехали из Горловки, спрашивали, чем они занимаются, где они. Спрашивали, сколько я зарабатываю и какой суммой я располагаю на сегодняшний день. То есть говорилось, что я могу быть освобождена, если будет определенная сумма.

Говорилось, что я «укроповская проститутка», что я «плохо отработала» и теперь «никому не нужна», что бороться за меня никто не будет. Меня возили по городу, показывали каким-то людям, но я из-за мешка видела только ноги. Раз возили в родную Горловку. Там сняли мешок, и меня снимала российская телегруппа. Меня представили как «предателя родины» и «шпиона». Но говорить не разрешали.

- Вас изолировали, подавляли… Было ли физическое насилие?

- Пару раз ударили головой о двери. Но не мой следователь, а кто-то другой. Каждый допрос был психологической пыткой. С каждым днем все жестче и жестче. Меня вывозили в какой-то ангар – в наручниках, с мешком на голове. Там я долго стояла с расставленными ногами. Ощущался запах пороха. Я думала, что все, это конец, но ничего не происходило. Я соглашалась подписать то, что мне давали. Я молилась, чтобы меня быстрее расстреляли, чтобы весь этот кошмар закончился.

- Где вы оказались после подвала?

- Через месяц меня перевезли в СИЗО Донецка. И год вообще ничего не происходило. Но в начале меня предупредили: раз у тебя статья «изменника Родины», представь, что с тобой будет.

- В камере?

- Да, но этого не было. Я оказалась закрытой с 14-ю женщинами, арестованными в основном за наркотики, а также были убийцы. В камере – полная антисанитария, грязь, ужасное питание. Но в отношении ко мне сокамерниц не было того, чем меня пугали. Мы разговаривали. Так как в изоляторе исключительно транслировались русские каналы, а многие были осуждены еще до войны, они понятия не имели – что происходит. Я говорила им: «Ну, какой родины я изменник? Какой у вас паспорт? Украинский. И у меня тоже. Вы знаете только то, что вам тут говорят».

Также меня бросали по камерам, где сидят «ополченки», которых взяли в основном за наркотики. Они поначалу тоже грозили мне расправой. На самом деле им давали такое указание: унизить, избить. Вот как раз многие ополченки, которые были участниками событий, видели сами, что происходит, а не со слов русских информагентств, хотят вернуться на подконтрольную Украине территорию. Наркотическая дурь уже из них на тот момент вышла, и они начали задумываться, что с ними будет в дальнейшем.

- А «следственных действий» не было?

- Нет. Я много раз просила внести меня в списки на обмен, просила встречу с адвокатом, чтобы передать записку родным. Никаких ответов.

В начале августа 2019-го меня и еще других повезли в «следственный отдел «МГБ». В холле с нами была проведена такая беседа: вас привезли на чтение дела, вы можете читать сколько угодно, хоть годами, но мы можем внести вас в список на обмен, и тогда вы подпишете, не читая. Мне следователь сказал, что я внесена в список на обмен со стороны Украины, но со стороны «ДНР» не подтверждена, что я и спустя год официально значусь «без вести пропавшей». Он сказал, что где-то есть бигборд с надписью «Путин, верни нашу маму».

- На самом деле, это были просто плакаты на акции под российским консульством в Харькове, – уточняет Савва Чуйков. – Были бы деньги, мы, бы, конечно, и бигборды заказали. Но мы понимали, что могли помочь только привлечением внимания. Выходили в эфиры СМИ, выходили на правозащитные акции. Под консульством это было достаточно агрессивно – с файерами, с красным дымом, с прямым обвинением Путину.

- Но их именно это и задело. Следователь мне сказал, чтобы они больше такого не делали, про Путина гадостей не писали. И это впервые я узнала, как дети за меня борются. В этот день я подписала дело, не читая. Когда вернулась в автобус, другие мне сказали, что тоже подписали.

13 августа меня и еще пятерых удерживаемых вывезли в «верховный суд». Было в этот день три суда, каждый длился минут по 20. Все в совершенно несерьезном виде. При этом нам дали бумажку подписать, что мы отказываемся принять на руки какие-либо документы. Нам и до того ничего не давали, где было бы написано «Донецкая народная республика».

Люди выходили – кому-то дали 15 лет, кому-то 10. Мне дали 11 лет с отбыванием наказания в Снежнянской исправительной колонии. Я надеялась на обмен. Потом оказалось, что в августе он не состоится. 18 октября меня перевезли в колонию. Уже находясь там, по телевизору услышала, что обмен должен быть до Нового года.

Я ЖДУ ОБМЕНА «ВСЕХ НА ВСЕХ»

- Сейчас вы в Харькове. Здесь планируете жить?

- Да, потому что дети здесь. Хочу начать с чистого листа. 21 февраля я приехала. 22-го был день рождения у сына. Поэтому в Харькове для меня все началось с кухни, с праздника, с маленьких женских радостей.

Почти два года я не держала нож в руках. Я резала салаты, пекла блины. Это такое удовольствие – приготовить что-то для семьи. Хочется варить борщи, переготовить все свои любимые блюда!

А еще хотелось быть красивой – как любой женщине. Я была в парикмахерской, сделала прическу и маникюр. Ходила за покупками. Я восстановила карточку в своем любимом магазине парфюмерии, купила духи. Разговорилась с другой покупательницей об ароматах. И для меня это тоже такие ценные эмоции.

Мы праздновали день рождения Саввы. Я оказалась в коллективе молодых людей, друзей сына. Они все образованные, но еще стремятся учиться, такие целеустремленные. Меня очень вдохновила эта молодежь.

- Но за этим праздником начнутся и будни…

- Уже начались (улыбается). Я занимаюсь восстановлением документов. Мне отдали только паспорт и идентификационный код. И я уже столкнулась с проблемами. Так как я в разводе, в документах же фигурировала и девичья фамилия, и нынешняя, поэтому к каждой бумажке требуется еще какая-то бумажка. И где-то относятся с пониманием, а где-то сразу дверь закрывают. Я говорю – что у меня за ситуация, что я была в плену, и каких-то справок достать не смогу, но человек, не глядя на меня, что-то клацает в компьютере. Я понимаю, что девушка не справляется. В итоге она сама позвала другую женщину. И вот она прочитала мою справку, что я освобождена из плена – и так прониклась! Она и расспрашивала, и говорила, что по телевизору смотрела обмен. Ее интересовало все: и как я попала в список, и как там живут люди на оккупированной территории, и почему я в Харькове именно оказалась сейчас, и какая мне нужна помощь. Она тут же начала звонить, советоваться, записывать меня на консультации – я только успевала себе время помечать. Мне это неравнодушие так было приятно!

Я не хочу забывать того, что со мной произошло. Это больно, жутко, обидно. Но я хочу, чтобы все знали, что война идет, что она страшная, что над людьми издеваются. Мне хочется, чтобы люди интересовались не только своей работой, а мыслили глубже и смотрели, что происходит за пределами их маленького повседневного мира.

- Обещанную финансовую помощь от государства еще не получили?

- Нет (на момент разговора, – авт.), но очень на нее рассчитываю. Сейчас я на полном обеспечении детей и живу с ними в маленькой арендованной квартирке. Со временем хочу устроиться на работу и арендовать жилье отдельно. Потому что сыновья – молодые мужчины, им нужно строить свою личную жизнь. Они достойны этого. И после моего освобождения, которым они так упорно занимались, у них наконец-то появилось свободное время, чтобы строить отношения, радоваться жизни. Конечно, эти 100 тысяч от государства стали бы поддержкой для старта моей новой жизни в Харькове. Потому что не может быть сразу все гладко. Снять жилье – заплатить агентству, оплатить первые два месяца за квартиру сразу, как часто просят владельцы. Купить какие-то необходимые вещи, наладить быт.

- Есть силы бороться с ежедневными трудностями?

- Я стала сильнее, жестче. Знаю, что смогу, что я справлюсь, начну жизнь с нуля. У меня есть свобода! И я сейчас уже не боюсь, что немолода, что все мое имущество осталось там, что у меня нет денег. Я воспитала прекрасных детей, они стали достойными мужчинами.

Но я думаю о людях, которые остаются в плену. Буду говорить о том, что происходило, буду участвовать в акциях в их поддержку.

Я рассказала правоохранителям – что знала и о ком знала. Очень хочу, чтобы обмен состоялся в ближайшее время, и это уже был обмен «всех на всех».

Юлия Байрачная, Харьков
Фото: Вячеслав Мадиевский, Юлия Овсянникова; Офис Президента

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2020 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-