Дмитрий Тубольцев, актер, доброволец
Прямо во время боя позвонили и предложили пройти кастинг на роль бойца в фильме
21.07.2021 12:00

Актер Дмитрий Тубольцев в 2014 году ушел добровольцем на фронт. Он ничего не сказал родным, мама узнала об этом от его коллег, которые собрали и отвезли амуницию на передовую нашим бойцам. Был первый бой, который запомнился на всю жизнь, и был нелегкий опыт фронтовой жизни, горечь потерь и понимание важности момента, когда находишься лицом к врагу и готов умереть за Родину.

И так случилось, что Дмитрию прямо во время боя позвонили и предложили пройти кастинг на роль добровольца в фильме…

Мы встретились с Дмитрием на недавнем Международном кинофестивале «Корона Карпат» в Трускавце, где актер представлял картину режиссера Владимира Тихого «Наши котики, или Как мы полюбили лопаты в условиях ограниченной антитеррористической операции с элементами временного военного положения». Этот фильм победил в номинации «За лучшую режиссуру». А Дмитрий Тубольцев в нем сыграл одну из главных ролей.

В нашей беседе он рассказал о себе, о настоящей, не киношной войне, о том, как она его изменила, о своей дальнейшей актерской работе и в целом – об украинском кинематографе.

Я СТОЯЛ В ПЕСКАХ, КОГДА ПОРЕЧЕНКОВ СТРЕЛЯЛ

- Дмитрий, когда вы начали сниматься в кино?

- С 1998 года, когда снялся у китайцев в фильме «Как закалялась сталь». Китайцы приезжали, проводили пробы прямо в студенческом общежитии. Меня взяли на роль друга Павки Корчагина. Я тогда был на третьем курсе.

- Я знаю, что вы потом в российском кинематографе много снимались.

- Да, снимался. Когда мы, как говорится, еще не ссорились. Собственно говоря, тогда заказы все шли из России, и я снимался. Нормально снимался, много там осталось друзей-товарищей, с которыми до сих пор созваниваюсь. Они там на нашей стороне, просто не буду говорить, кто. Они интеллектуальные люди и все понимают. Допустим, тот же Толя Пашинин. Он же вообще переехал сюда, и мы с ним подружились, должны были сниматься в одном фильме «Правила боя». А он уже тогда давал гневные интервью, и на него в России все гнали. Помню, он позвонил: «Хочу познакомиться с тобой, потому что ты воевал, ты актер, с которым будем сниматься». И мы с ним по телефону познакомились, и потом уже вместе снимались…

- И с 2014 года вы перестали сниматься в России?

- Да. У меня просто выбора нет, я же еще с Пореченковым поругался. Дело в том, что когда он стрелял тогда в Донецке, мне мои побратимы сообщили: «Дима, твой коллега дебоширит в аэропорту». А я стоял в Песках, на прикрытии Донецкого аэропорта. Тогда я не выдержал, вышел в рацию и говорю ему: «Я тебя е*ану, даже когда закончится война. Я тебе обещаю. Я такой-то такой-то, я тебе говорю, как коллега, вот так…». И они эту аудиозапись потом протранслировали по российскому TВ.

ИЗ ТЕАТРА В АТО

- Дмитрий, а как вы вообще попали в АТО?

- Я все лето в 2014-м лежал, кипел. Я тогда ушел из Молодого театра – не сошлись с художественным руководителем, который к нам пришел. У него там свои были взгляды на происходящее в стране, и я ушел из театра. Просто смотрел новости и увидел, что двое 18-летних парней погибли. Я и подумал: «Елки-палки, мне 35, я сижу здесь, я уже жизнь видел, а эти пацаны погибают. Они, может, даже женщину не познали. Чего я здесь должен сидеть?».

И я начал искать, куда пойти. Нашел в Интернете Андрея Шараськина из Тернополя, он же «Богема», а мы с ним в общаге в одной комнате жили, дружили, спектакли вместе делали, он учился на режиссуре. Андрей как раз записал видео в Фейсбуке: «Хлопці, долучайтесь, бо в нас немає підтримки...» и так далее. И я написал ему: куда приехать? Он мне ответил, и я сразу же взял джинсы, куртку, собрал рюкзак – и уже через двое суток был у него.

Меня толкала моя внутренняя совесть. Я всегда воспитывался на примере дедушки: от него перенял острое чувство справедливости. Понял, что лучше я буду останавливать танки на Донбассе, чем под моим подъездом. Потому что будет поздно.

- Куда вы попали?

- В «Правый сектор», в наш боевой пятый батальон, вторая, тогда резервная, потом штурмовая, рота. Сразу приехал туда, на желтую зону, там же проходил учения, дней 20 поучился – и сразу на фронт в Пески.

- А как ваши родственники к этому отнеслись?

- Мама не знала более полумесяца. Она думала, что я в Киеве где-то...

- А вы умышленно не говорили?

- Да. Но Ирма Витовская потом, когда... Я же никому не сказал, и знали только два человека. Потому что я репетировал спектакль в другом театре. Я сказал: «Не выдерживаю, все. Уезжаю на войну, ищите другого актера». И они проговорились. Ирма об этом узнала, Римма Зюбина, Молодой театр, другие. Притула потом подсоединялся, и Ирма на своем джипе лично со Стасом Бжезинским, актером из Молодого театра, приезжали ко мне на передовую. Они все погрузили в багажник, Ирма наняла телохранителя, чтобы нормально доехать. Она тогда привезла на фронт не только мне, но и другим ребятам…

- А что она привезла?

- Амуницию полностью. На то время, по-моему, это стоило около трех тысяч долларов. И меня она полностью одела. Ирма собирала деньги и перед поездкой приезжала к моей маме, связалась с моей девушкой… Мама узнала только тогда. Когда Ирма должна была выезжать, сказала маме: «Теть Валь, вот потрогайте, это Диме везу вещи». И мама сидела вот так, трогала мои вещи, просила передать что-то еще и плакала. Ирма с ней пообщалась, завязала все и поехала ко мне.

- И сколько вы воевали?

- Получилось недолго, три месяца.

В ПЕРВОМ БОЮ ПОСЕДЕЛ: Я ЛЕЖАЛ И ХОТЕЛОСЬ БЫТЬ МАЛЕНЬКИМ ТАРАКАНОМ

- Что запомнилось наиболее остро?

- Никогда не забывается первый бой, где я поседел на правую сторону сразу же, за два часа...

Были «грады», был БТР, была диверсионная группа из четырех людей. Нас просто обстреливали. Я тогда только приехал, в учебке немножко готовился как снайпер, и мне говорят – ты такой матерый, типа учился, иди посмотри. А там нас обычно по двое дежурили, ну, и я третьим поднялся. Смотрю, там точка такая, я бы зашел оттуда, откуда могу стрелять, сказал ребятам, чтобы были осторожны… А у нас была 42-го года танковая винтовочка такая, старая, ржавая. И вот мы сидим, рядом наборное такое колесо, которым породу набирают, сумерки начинаются. Я напарнику говорю: «Слушай, старик, покажи мне, как винтовкой пользоваться, на всякий случай». Он встает: «Да, сейчас». И тут только -ж-и-и-и-и-нь… То есть, только убрал голову (Дмитрий показал, как резко махнул головой в сторону) и началось – пошел калибр 12,5 мм… Это чувак с той стороны кошмарил из «Утеса».

Нам в рацию кричат: «Что там у вас случилось, что вас там, прокляли? Что там такое? У нас же типа перемирие». Какое на хрен перемирие! Это была осень 2014 года…

Вот такое «перемирие» было, нас два часа кошмарили: БТР трассерами фигачил, накрывали 80-ки, у нас там решетка сверху, все сыплется… Не могли дернутся оттуда. И потом наши ребята начали прикрывать… Бой тогда длился часа два.

- Все обошлось?

- Ну, как видите, я живой (улыбается). Да, все нормально. Это был мой первый бой. Это не как в кино, это когда твое сознание нарушается – ты видишь вспышку, потом ты получаешь свой эффект разрыва снаряда, а потом только звук доходит. И твой мозг просто переворачивается.

Помню, тогда я лежал и мне хотелось быть маленьким тараканом. Лежу себе и думаю: «Мне оно надо было? Чего я сюда приперся?» И в какой-то момент приходит: «Мне это надо! И все!» И у меня – раз, и пришло облегчение. И оно на всю войну осталось. Мне стало по-фи-гу! Я просто все очень легко просчитывал, как режиссер. И в интервью всегда говорю: «У каждого своя война, каждый в силу своего интеллекта, характера воспринимает ее по-своему».

- Вы сказали, что все просчитывали, как режиссер. Как это было?

- Выходил на точку, брал с собой ручку, бумажку и запоминал – вот куст, вот кочка, вот озеро, а впереди аэропорт, вот перед нами несколько домов, вот здесь, справа от меня «Вольво-Центр», дальше кладбище – могилки бетонные, за которыми сепары, кстати, прятались. Я запоминаю, зарисовку делаю, а через полчаса смотрю – опа, кочка сменилась. Я ребятам: «Проверьте такую-то зону». Я был командиром этой точки, лучше всего ее знал, каждый камышик. У меня мама художник, папа художник, и я все по-другому запоминал, делал зарисовочки…

- Оружие у боевиков было лучше?

- Конечно, тогда у них оружие было лучше. У нас на точке возможностей было меньше. На каждом этаже точки был разный вид оружия, и мы во время боя бегали туда-сюда, чтобы создавался эффект, что у нас больше человек. И стреляли из разных калибров, хотя нас было всего четыре человека. Один всегда смотрел только назад, никогда не поворачивался, чтобы нас не обошли, а трое нас бегало.

О ФРОНТОВОМ БРАТСТВЕ: ДО ВОЙНЫ У МЕНЯ БЫЛИ НЕ ДРУЗЬЯ

- На ваших глазах были ранения, гибли люди?

- Было. Повидал все. Еще в учебке мы принимали погибших ребят, провожали их. Приезжали родители, глазами которых я видел это все. Они принимали эти гробы, мамы стояли плакали, наш батальон выстраивался, провожали каждого бойца. Родители их забирали, все это снимали на камеру, чтобы что-то сберечь о сыне, как провожают их ребенка, им это было важно. Потому что это было что-то последнее…

- Слышала, что вы попадали в больницу…

- Да, с аппендиксом, когда еще находился в желтой зоне. Тогда я был вегетарианцем, не ел мясного ничего, и все, что на кухне готовили – рыбу, мясо – отдавал ребятам, остальное ел, вот у меня аппендикс не выдержал. И тогда меня послали в ночное дежурство, а это был октябрь, лил такой холодный дождь, что трава утром во льду стояла, а я был в летней одежде. Спрятаться от дождя мы могли только в старой пожарной машине. И вот тогда меня скрутило – болит и болит, болит и болит… А с 9 утра – учения, я еще там ползал. Потом совсем скрутило – и я попал на операционный стол. За мной после операции в госпитале в Покровске незнакомая бабушка ухаживала – все приговаривала: «Внучок, Димочка, Димочка, я уберу, я помогу...». А потом мне сказала: «У меня 7 дней назад внука убили. Его тоже звали Димочка...». И она все время обращалась ко мне «мой внучек, мой внучек...» и ухаживала... Тогда врач мне сказал 11 дней лежать, а я ему, мол, не могу, там мои ребята погибают, не буду я лежать, прохлаждаться. Позвонил хлопцам – забирайте. Они меня забрали, и я в бой пошел еще со швами, потом их сам себе вытаскивал ножницами...

- Кто был тогда в «Правом секторе»?

- Все. И при этом все были равны. У нас большинство было русскоязычных. Але ми принципово переходили на українську мову, щоб ворог не чув, про що ми говоримо. І ми звикали до цього, причому добровільно.

- А из местных кто-то был?

- Конечно, и очень много ребят с прилегающих территорий – из Донецка и Луганска. И когда происходила ротация, некоторые из них не знали – куда ехать, но наши ребята говорили: «Слухай, брат, я тобі відпишу половину хати, приїжджай до мене. Ми ж одна сім’я, ти мені як брат рідний...». И просто давали своё жилье. Ребята некоторые переехали в Киев, Тернополь, во Львов, на Волынь.

И вообще, когда я вернулся с фронта, то понял, что до войны у меня были не друзья. У меня были товарищи, собутыльники, всякое такое, веселуха. А друзья остались там. Это совершенно другое.

Я УЖЕ ПРОШЕЛ ПРОБЫ, Я УЖЕ ЗДЕСЬ

- Что случилось после трех месяцев службы?

- Я должен был еще воевать: я ж доброволец – сколько хочу, столько и воюю. Но получилось так: у нас идет бой и мне на телефон звонят. А по телефону звонили только тогда, когда передавались самые срочные, самые важные новости. Звонит телефон – «Алё...», а по нам в это время шмаляют, мы держим оборону, каждый бегает по лунке. Слышу в трубке голос девушки: «Дмитрий, здравствуйте, мы вас хотим пригласить на пробы...». А у меня уже просто сознание поменялось, я уже забыл, что я актер:

- Какие пробы, что?!
- Пробы на фильм «Гвардия».
- Какая гвардия?!
- Про добровольцев, которые пошли воевать на фронт.
- Так я уже на пробах! Я уже их прошел. Я уже здесь.
- Да? А где вы здесь? Я вас что-то в коридоре не вижу…
- Я в Песках.
- Где?
- В Песках. У меня бой идет. Я уже доброволец, я уже все прошел…
- Секундочку, я вам перезвоню.

Через 10 минут звонит: «Вы утверждены! Вы можете приехать?»
- Вот это вопрос, этого я не знаю (смеется).

После боя я обратился к командиру – так и так, зовут на фильм, надо поехать отсняться. Он говорит: «Давай, завтра с утра приезжают музыканты с концертом. И Ярош приезжает, а ты вместе с ними выезжай, потому что это единственный мост, и если окружат, уже не выйдешь». И я как был – в амуниции, весь грязный, сел вместе с музыкантами, с Ярошем: «Привет-привет, наконец-то приехал познакомиться...». Посидели, послушали концерт – и поехали. И потом снимался в «Гвардии»…

- А каково вам было после войны сниматься в военном фильме?

- Одновременно легко и тяжело. Тяжело, когда были боевые сцены. Повезло с тем, что в «Гвардии» все опирались на мой опыт. И было однажды даже так, что Лёша Горбунов говорит (копирует хрипловатый голос Горбунова): «Что вы у меня интервью берете, вон стоит Герой Украины, берите интервью у него! Молодежь талантливая, у него спрашивайте!» И доходило до того, что режиссер просил многое рассказать и показать, и мы тренировались час-два, я показывал, как заряжать, как разряжать, как ползать правильно, как уходить тактически правильно, как держать автомат. А Горбунов настаивал: «Так, никто в кадр не войдет, пока Димочка не скажет! Он самый первый знает, как это делать». Потому что вначале было так: все из джипов повылазили, мобилки поотбрасывали, в военной форме – мы типа военные. Ну, ребята… Я им рассказывал про состояние, про свой опыт, как и что видел, как наблюдал. Говорил им: «Поймите, так не бывает, и так не бывает». И прислушивались…

- А вообще, наверное, сложно было после пережитого на фронте как-то психологически себя уравновесить?

- Это тяжело даже и сейчас. Это всегда. Это на всю жизнь. Як то кажуть – хто воював, ми всі хворі на війну.

- Может быть, потому что нет должной реабилитации?

- Дело не в реабилитации. Там в момент стресса ты получаешь определенную рефлексию, от которой уже избавиться не можешь. Ты мыслишь уже через это. Более того, ты, когда уже оказываешься здесь, у тебя война начинает звучать больше здесь, чем там. Потому что там ты привыкаешь, а потом здесь, когда ты расслабляешься, среди некоторых людей… ну, неблагодарных и так далее, ты начинаешь чувствовать себя не то чтобы ущемленным, ты начинаешь чувствовать себя человеком, который зря совершал подвиги. Вот это самое ужасное, понимаете… Мало того, что твои подвиги не признают, ты их еще и совершал зря. И приходит мысль: «На*ера ты вообще все это делал? Потому что им пофиг!». Понимаете?

Но мне все равно, вот честно, на душе остается «не по*еру»! Я понимаю, что этих людей не могу винить, но и с другой стороны – они мне уже не товарищи.

Я вам скажу, что больше года, когда слишком тихо становилось, я просыпался, потому что казалось – «сепары что-то готовят»… Или когда фура или грузовик мимо проезжали, я сразу оглядывался – чей бэтээр? Реакция на салют – я вообще падал на пол. Это рефлексы, сейчас уже чуть-чуть успокоился. И только на салют я начинаю нервничать, мандраж начинается, мозг начинает диктовать, как себя вести…

- Вас что-то связывает с Донбассом?

- Мой дедушка. Города Макеевка, Попасная, Дебальцево – там куча родственников. Меня назвали в честь дедушки. Мама хотела назвать Спартаком, но бабушка по отцу, которая из Крыма, прислала телеграмму: «Поздравляю с рождением внучка Димы». Мой дедушка – Дмитро Перепелиця, а прадед – Максим Перепелиця. То есть, родственники и из Донбасса, и из Крыма, и получается, что эта война коснулась меня со всех сторон.

- В «Гвардии» вы снялись. Что было дальше?

- Планировал, что я в «Гвардии» снимаюсь – и через двое суток уезжаю снова на фронт, в Пески. Позвонил командиру, сказал, что у меня сегодня последний съемочный день, я выруливаю, а он мне: «Залишайся в Києві». Я ему: «Нашо?». А он: «Нас, стріляних, не так вже й багато, а тим більше – людей з вищою освітою. Ти мені потрібен у Києві». Мне кажется, этим он спас мне жизнь…

- А уровень образования у ребят на фронте, наверное, был разный?

- Да. Ребята были и простые комбайнеры, были и воры-зэки, со многими я сейчас дружу. Один из них попал в тюрьму, потому что был боксером и убил человека. А в тюрьме стал священником. И сейчас служит в Краматорске, военный капеллан…

- Что-то в вас самом изменилось после войны?

- Все изменилось. Что-то в худшую сторону, что-то в лучшую… Я, например, после войны не умею драться. Потому что я стал более опасным для тех, с кем конфликтую. Я говорю: «Ребята, лучше не надо. У меня рефлекс: один-два удара – и нет человека». Меня на войне научили по-другому существовать.

- Это мешает в жизни?

- Мешает в том плане, что я вынужден все время себя контролировать. Люди понимают. Все стало более максимальным. Я в доли секунды все просчитываю…

ОБ УКРАИНСКОМ КИНЕМАТОГРАФЕ

- Связаны ли вы сейчас с театром? Знаю, что у вас были режиссерские работы там.

- Меня тянуло в театр много лет, но потом желание отпало. Я понял, что не могу… Я однолюб. Понял, что меня тянет в мой родной театр, в который я не могу вернуться. Я пробовал разные театры. Но понял, что не готов входить в новые коллективные пертурбации. Я могу все сыграть, но не могу всех принять. И мне стало очень тяжело. А в кино все очень просто: приходишь на один день, отснялся – и ушел. Это намного проще.

Да, были режиссерские работы только в театре. Мне предлагали и не раз попробовать в кино, но я отказывался, потому что был не готов. Я такой человек, что лучше ничего не сделаю, чем сделаю и проиграю.

- Большая у вас фильмография?

- Да. Я начал сниматься с третьего курса. То, что в фильмографии в Интернете написано, там многие фильмы не вписаны, поскольку я забывал их вписывать. Около 40 вписано. Я не из тех, кто собирает себе аплодисменты. Не из тех, кто наслаждается вниманием. У меня по этому поводу комплексов нет. Я всегда снимался, и у меня проблем с этим не было, за этим никогда не гнался. Главное, что меня знают те, кто будет снимать. Мне важно быть в профессии и зарабатывать на жизнь, а аплодисменты не кормят, я могу обойтись без этого.

- Как повлияла пандемия на вашу работу, на планы?

- У меня из-за пандемии потерялось семь фильмов. Во время коронавируса очень многие съемочные группы распались, распались сработанные актерские группы. Меня уже не приглашали туда, куда хотели до коронавируса – то ли группа распалась, то ли режиссер сменился. Сейчас понемногу все возвращается. Но я сейчас больше снимаюсь в европейском кино. У меня было три европейских фильма.

- Что вы думаете о состоянии украинского кинематографа?

- Чтобы никого не обидеть, я могу просто пожелать. Я желаю украинской кинематографии поучиться у хорошего европейского кино – например, у французского, бельгийского или британского. Или даже голливудского, но только культового. Дело в том, что наше отечественное кино сейчас находится под гнетом сериалов. К сожалению. Продюсерское кино называется. Глубинного ничего нет. Над персонажем никто не работает, я не раз с этим сталкивался. На площадке ты начинаешь раздражать режиссера или продюсера, когда задаешь вопросы: «Ребята, давайте создадим персонажи, чтобы было интересно...». А тебе: «Чувак, просто говори текст, мы перемонтируем, все будет хорошо». И у нас кино в большинстве случаев, к сожалению, пока что еще снимают те, кто снимал сериалы. Они вскормлены этим, они привыкли зарабатывать деньги, им нужно купить новые машины и т.д., и т.п. Это упаднический путь. Продюсеры мыслят о людях как о ресурсах, которые им построят новую дачу, купят детям мороженое, режиссер вскопает огород и т.п. У нас нет института продюсирования.

Елена Колгушева, Трускавец

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2021 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-