Андрей Куликов, глава Комиссии по журналистской этике
Время отойти от борьбы с российской пропагандой к активному и массовому созданию украинского качественного продукта
19.07.2022 14:35

Полномасштабная война россии против Украины оказала большое влияние на условия работы журналистов. Необходимость освещения трагических событий - убийств, изнасилований, обстрелов, разрушений - поставила нас перед осознанием, что мы, медийщики, были не готовы к работе в условиях войны. И нам приходится изучать новые правила буквально "с колес". Большую роль в разъяснении этих правил играет Комиссия по журналистской этике, которая моментально реагирует на скандальные или возмутительные кейсы в медийной сфере, как, например, на "кейс Кудинова". Об острых вопросах работы СМИ в условиях военного положения, а также о том, как изменилось украинское информационное поле, адекватны ли ограничения на работу СМИ в условиях военного положения, о необходимости овладевать военной терминологией, о пропаганде и контрпропаганде, о том, приглашать ли в эфиры российских экспертов, а также можно ли сейчас на 100% соблюдать журналистские стандарты Укринформ побеседовал с известным украинским журналистом, соучредителем и главой правления "Общественного радио", главой Всеукраинской общественной организации "Комиссия по журналистской этике" Андреем Куликовым.

 – Господин Андрей, какие качественные изменения произошли в информационном пространстве Украины после 24 февраля?

- Появилось много доказательств того, что обесцениваемые десятками лет радио и печатная пресса, которой предсказывали неизбежную и скорую гибель, действительно очень и очень важны. На нашем “Общественном радио” и других радиостанциях, с которыми мы поддерживаем связь, очень много доказательств того, что иногда радио оставалось единственным способом получать новости с подконтрольной территории. Радио сейчас просто спасает жизнь. Есть история, засвидетельствованная Алексеем Погореловым, который (в начале широкомасштабного вторжения – ред.) с семьей выходил из Гостомеля, руководствуясь тем, что узнавал по радио: куда относительно безопасно ехать, а куда – нельзя ехать ни в коем случае. Ни телевидение, ни Интернет такого дать не могут. Что касается прессы, особенно, как сейчас говорят, гиперлокальной, а на самом деле – местной прессы, оказалось – она тоже очень важна. Когда в Сумской области отбивали районы или из них выходил враг для перегруппировки, то местный люд прежде всего требовал и просил районку. Потому что уже после деоккупации о всеукраинских новостях они могут узнать хотя бы из единого телемарафона или Интернета, из сообщений того же Укринформа. Но никто сейчас не может добраться до тех уголков, которые больше всего важны для тех, кто живет в этой деревне, и рассказать о том, что делается в 15-ти километрах от него. Вот что изменилось, по моему мнению, реально. Я надеюсь, что по крайней мере эти два вида средств массовой коммуникации, играющие огромную роль в оповещении, в распространении знаний безопасности и поддержании морального духа, теперь будут восприниматься и коллегами. Потому что публикой они давно воспринимаются так, как нужно. А вот коллеги и те, кто у власти, они недооценивали их.

Конечно, появление национального телемарафона «Единые новости» – это существенное изменение. Но здесь возникает несколько вопросов. Во-первых, почему именно эти телеканалы объединили усилия? Почему там не сразу появился Общественный вещатель, который, по моему мнению, сам мог справиться с этой задачей, и, кроме того, является самым логичным выбором для этого. Почему некоторые оказались вне этого марафона? Кроме того, такая эклектика манеры ведения эфира и манеры подачи - не думаю, что это полностью приемлемая форма ныне. Хотя, конечно, если сравнивать с началом, то стало лучше. В случае с телемарафоном мы видим некий микс, можно сказать, приличный напиток, в который бросили разные шарики, в нем не растворяющиеся, а существующие каждая по отдельности. А взаимопроникновения, взаимного обмена опытом, прорастания друг в друга не происходит. Я так скажу: любой крупный украинский телеканал способен организовать круглосуточное вещание, которое будет целостнее, потому что там будет работать одна команда, давно уже сработавшаяся.

Еще одно изменение - то, что устранили из эфира так называемые оппозиционные или близкие к оппозиционным телеканалам как "Прямой", "Эспрессо" и т.д.

Опять же возникает вопрос количества и качества информации. И здесь уже касается не только этого национального марафона, но и нашей работы, "Общественного радио" и других. На гора можно выдавать достаточно много, хотя сейчас неизбежны человеческие потери в разных измерениях: кто-то пошел воевать, кто-то переключился существенно на волонтерскую деятельность, кто-то, спасая детей или родителей, уехал. Вот, например, у нас три человека находятся за границей и все равно участвуют в производственном процессе. Это очень хорошо. Мы же после 24, 25 февраля ушли с Крещатика, 26, и начали работать, кто из подвала, кто – из кухни. Большинство все-таки уехало, чтобы своих родных уберечь, и при этом они принимали самое активное участие в работе радио.

- В первые дни широкомасштабного вторжения у нас тоже самая большая проблема была в организации круглосуточной работы в условиях вала информации и того, что люди выпадали из процесса из-за необходимости бежать в убежище или ехать в эвакуацию. Также нужно было заменить тех девушек и парней, которые с первого дня ушли воевать. Еще было очень тяжело с оценкой информации о боевых действиях, которая поступала откуда угодно: от читателей, от наших коллег, от родственников, падала в «чатиках». И именно процесс проверки этой информации был очень сложен. Нам нужно было постоянно быть в контакте с нашими военными для того, чтобы понимать, что правда, а что – вброс. Мы должны были давать только проверенную информацию, а не распространять панические настроения, которые могли сознательно нагнетаться. И опять же, журналисты тогда не могли работать наполную, потому что у них еще не было аккредитации Минобороны. Лишь впоследствии выработались правила работы медиа в условиях военного положения. По вашему мнению, эти правила для журналистов и определенные ограничения они достаточны, адекватны ситуации или преувеличены?

– Я серьезно прислушивался к заместителю министра обороны Анне Маляр. Предложенные Минобороны журналистам правила для сотрудничества в условиях военного положения – это вполне рабочие и подходящие правила. Меня поразило, насколько они заботятся о безопасности журналистов, и это очень важно. Но ведь мы знаем, что есть разные журналисты, разные военные, от них есть разные пресс-офицеры и т.д. Поэтому при условии, что у нас не было достаточного сотрудничества до полномасштабной войны, этот механизм так быстро не наладится.

У меня очень мал опыт присутствия на боевых позициях и он касается 2014 года. Я тогда совершенно безответственно был в Мариуполе, со мной еще были два коллеги телевизионщика и еще одна съемочная группа - хорошо экипированная, со всеми разрешениями и тому подобное. И тут вдруг кто-то из военных говорит: сейчас можно поехать в Бердянский – это поселок сразу за Широкиным, то есть на линии фронта.

– А бронежилет у вас был?

– Не было ни у меня, ни у тех телевизионных коллег. Не было ни бронежилета, ни каски… Поехали. Нам повезло, потому что там был очень ответственный пресс-офицер. Он нас увидел и сказал: "Без меня - ни шага, потому что ранят, убьют". Мы полтора часа ждали, пока он позволил нам пройти на вторую линию обороны и там поговорить с солдатами и офицерами. Но на самом деле это было безответственно.

– Поэтому требование Минобороны аккредитовать журналистов только при наличии средств защиты абсолютно адекватно.

– Абсолютно. Вопрос в том, что мы до полномасштабной войны и даже в течение этих восьми лет, когда война продолжалась, мы не заботились о том, чтобы как можно больше наших сестер и братьев научить работать с военными. Была определенная каста журналистов, работавшая с военными, – и все. Или кто-то из наших коллег-переселенцев оставались в этой тематике. Остальные с этим смирились. Когда же возникла необходимость – то оно не то что поздно, а гораздо труднее. Сейчас ситуация меняется понемногу, но мы еще даже не осознаем этого, как не осознавали, а, может, и не осознаем до сих пор потребностей журналистики во время войны.

Мне кажется, что сейчас именно то время, когда, наконец, нужно решительно отойти от борьбы с российской пропагандой к активному и массовому созданию украинского качественного продукта, который эту российскую пропаганду вытеснит. Не надо развенчивать каждую ложь. Ведь когда у человека достаточно качественной продукции, произведенной в Украине, - у него нет времени смотреть то, что приходит из россии. Например, я знаю, где брать достаточно качественную украинскую продукцию, поэтому у меня как у человека нет нужды – потому что, как у специалиста иногда бывает такая необходимость – даже союзническую западную прессу читать, не то что российскую. Это тоже не делается в один момент, конечно.

– Пропаганда и контрпропаганда во время войны – какова роль СМИ сейчас в этом? И второй вопрос: зачем наши ТВ-каналы до сих пор приглашают в эфир российских экспертов?

– А тут же вопрос в том, о чем спрашивать. Я предполагаю, что некоторые российские эксперты могут сыграть положительную роль. Например, что ни говори, но они лучше разбираются в Чеченской войне, скажем. Они лучше разбираются в некоторых аспектах внутренней политики российской федерации, в частности, относительно угнетенных народов и т.д. И здесь можно, можно, по моему мнению, пользоваться их комментариями. Вопросы в пропорции. Мой первый главный редактор Валерий Михайлович Грузин говорил: "Андрей, искусство интервью - это искусство вопроса". Так же искусством является определение профессионализма эксперта и целесообразности его использования. Поэтому я не резко против, тем более - я не смотрю телевизор.

- Действуют ли во время военного положения журналистские стандарты? Нарушаются ли они? Как быть с точностью информации, когда мы не можем называть место, например, куда попала ракета? Не действует этот стандарт. Как быть с оперативностью, если нужно много времени тратить на проверку? Как быть сейчас с балансом мнений? С наличием второй точки зрения? Меня спрашивают зарубежные друзья-журналисты: «Как нам быть уверенными, что вы говорите правду или что россияне говорят правду?»

– А просто: подходить даже с большей требовательностью к этому. И понимать, осознавать, что слишком простое восприятие стандартов делало нашу жизнь гораздо легче. Возьмем, скажем, стандарт оперативности. Ну, во-первых, он не ко всем видам нашей продукции применяется даже в относительно мирное время. Во-вторых, что такое оперативность? Другим словом сказать – это своевременность. Своевременность подачи информации. Вот для новостей, например, своевременная – это как можно скорее представленная информация. А для того, чтобы оценить реальные потери – свои, врага, экономические убытки и т.д., вовремя представленная информация – это уже проверенная информация. Только когда ее можно проверить и донести до пользователей - тогда она своевременна.

Два мнения. На самом деле, два мнения – это миф. Во-первых, не два, а разные мнения, потому что два, это часто бывает маловато. Я считаю, что одно из этих мнений – двух, трех, четырех – это может быть мнение журналистки или журналиста, которые готовят этот материал. Оно не обязательно представляется словами, но оно подается определенными фактами, с помощью которых человек ставит высказанные мысли в контекст. Я приведу самый простой для меня пример, это выражение - взять под контроль в военной терминологии. В 2014 году, когда говорили, что наши войска или добровольческие батальоны "взяли под контроль такой-то поселок в Донецкой или Луганской области", - я радовался. Ведь если наши берут под контроль территории, значит - там украинская власть восстановилась. А потом я как-то сравнил то, что слышу, что взяли под контроль, и карту боевых действий, и тогда я впервые задумался: почему не совпадает мое представление с реальностью? Я пошел к Андрею Лысенко - он тогда был представителем АТО - и спросил: "Объясните мне, что значит "взять под контроль"?" И оказалось, что "взять под контроль" означает приблизиться к населенному пункту на такое расстояние, откуда его можно полностью покрыть огнем. Огромная разница в понимании публики и произошедшем на самом деле. Или, скажем, очень благородно и справедливо радует нас, когда где-то на городской управе поднимают украинский флаг. Но, опять же, опыт 2014-го и уже опыт этого года показывают, что от поднятия украинского флага на горсовете до установления власти в городе очень большой временной промежуток. Другой стороны это, кстати, тоже касается: помните, когда-то на Харьковском облсовете подняли российский флаг? Но в Харькове россиян до сих пор нет и не будет, я надеюсь. Поэтому это наша обязанность - объяснить публике такие вещи, как разница между "огневым поражением" и "огневым воздействием". И когда наша аудитория будет знакома с этим – то уже порой и другая точка зрения не нужна. Потому что нужно уметь читать сводки Генштаба ВСУ. Я вот их анализировал и скажу: там все – правда, вопрос в том, чтобы знать терминологию. Вот тогда я тоже узнал, что такое "ожесточенное сражение". Ожесточенный - это когда доходит до рукопашной, когда исчерпаны боеприпасы… "Ожесточенный бой" - это не "тяжелое сражение", "совершали попытки штурма" - это не "готовятся к переходу" и т.д.

Что касается потерь. Любая сторона – участница войны заинтересована в том, чтобы давать эту информацию, но так, чтобы у врага потерь было больше. И здесь возникает вопрос, который вы затронули, - это проверка или верификация информации. Но здесь она идет уже не от нас, журналистов, а от военного командования, которое называет эти потери. Потому что в мировой практике своими потерями считаются абсолютно доказанные потери – речь идет о погибших. Потерями же врага считаются сообщенные потери. К примеру, двое бойцов, которые с разных углов стреляли в противника, и после выстрела этот противник упал, а тут еще и снаряд из какой-то батареи прилетел – и имеем сообщение о трех уничтоженных агрессорах. А в действительности может быть один. Опять же здесь мы должны осознавать, что означают фразы: "санитарные потери", "безвозвратные потери" и т.д. Поэтому нам нужно научиться. Наша обязанность – научиться этому языку, а обязанность военных и полиции – нас научить. И мы можем большую роль сыграть в разъяснении этих отличий нашей публике.

– Я от вас впервые услышала об этой потребности. Раньше даже не задумывалась, что в каждой фразе – иной смысл…

– Да, я об этом говорил еще с 2014 года, и время от времени я об этом говорил в некоторых интервью. Кто-то соглашается, кто-то нет.

Этим, кстати, во многом объясняется и то, что фактически повсюду военные просят журналистов не сообщать, не разглашать имена погибших, прежде чем будут поставлены в известность самые близкие люди этих людей. Потому что и здесь без ошибок не обойдешься, а они за это время проводят ту самую верификацию.

– И еще о стандартах: как сообщать о чувствительных темах во время войны? Я о скандале вокруг бывшей Уполномоченной ВР по правам человека Людмилы Денисовой и правдивости/ложности ее заявлений об изнасилованиях, совершенных российскими захватчиками на оккупированных территориях. Я, например, считаю, что мы должны писать о таких преступлениях. О них нужно говорить, если человек, переживший это, согласен это обнародовать - даже в тех драматических деталях. Потому что наша действительность сейчас более жестока, чем мы раньше могли себе представить. Если мы ее не отражаем в своих материалах – то ее тогда нет… Каково ваше мнение?

- Мое мнение - такое же, как ваше. Но возвращаемся к конкретике. Меня позвали в качестве модератора на встречу Денисовой и подписавших обращение к ней. Разговор начался сразу очень напряженно, конечно. Но в целом те, кто подписывал обращение к омбудсмену Людмиле Денисовой относительно коммуникации о сексуальных преступлениях во время войны, они никогда не отрицали правильности в целом работы Денисовой и ее усилий. А Денисова на исходе встречи признала, что она не все сообщала в том духе, в котором стоило сообщать.

Это мне напомнило историю, которая произошла еще до войны, имею в виду до 2014 года, в одной из моих любимых украиноязычных газет, на которые я возлагал большие надежды. Там была статья на первой полосе, которая называлась «Рыбаки пошли против природы». Я думаю, что речь идет о браконьерах, начинаю читать. Оказывается, что статья о том, что несколько рыболовов изнасиловали девушку "противоестественным способом". Сама формулировка зафиксирована в Уголовном кодексе, а, с другой стороны. она будто предполагает, что можно изнасиловать "естественным способом". А изнасилование – это просто неестественное действие. И вот где мы оказываемся. Да, об изнасиловании нужно говорить, безусловно. Но обнародовать детали, по которым можно идентифицировать жертву преступления, нет, даже если жертва об этом сама рассказала. Она же может сказать это, еще находясь в состоянии аффекта. А в нашем обществе до сих пор эта тенденция к стигматизации не преодолена - "сама виновата"... И кстати, это не только женщин, но и мужчин касается. Поэтому, я считаю, что письмо было правильное, реакция Денисовой была правильная. Сначала она не приняла, ясно. Она очень за это переживает, по моим наблюдениям, за свою работу. Но во время разговора стороны не то, что называется, достигли понимания, наметилась даже возможность дальнейшего сотрудничества. Но сотрудничество могло продолжаться только сутки, потому что дальше Денисову отстранили от должности.

Отмечу, что во время встречи, которую я модерировал, речь не шла о выяснении отношений между ними, а об обоюдной заинтересованности, чтобы это делать лучше.

– Еще о ситуации вокруг заявлений Денисовой. Большой резонанс вызвал материал УП «От facebook до допросов. Почему омбудсмен Денисова потеряла должность». Часть людей заявляли, что обвинения в адрес Денисовой в том, что она лгала и сочиняла преступления, - сыграло на руку россиянам и может снести наши доказательства в международных судах, которые будут рассматривать военные преступления россии.

– Комиссия по журналистской этике получила жалобу на этот материал и сейчас вместе с Независимым медийным советом готовит свои выводы, которые скоро будут обнародованы.

В этой связи возникает этот вечный вопрос: можно ли критиковать власть в такое трудное время? Да не только можно, но надо! Например. Недавно мне отправили письмо из Львовского оборонного кластера. Знакомы с ними? (Львовский оборонный кластер – объединение волонтеров и предприятий оборонного сектора, в том числе Харьковского завода средств индивидуальной защиты. Определен Министерством обороны Украины основным координатором волонтерского движения, направленного на организацию изготовления бронежилетов – ред.). Очень интересная история о том, как в первые дни нашествия из Харькова эвакуировали оборонное предприятие во Львов и на его базе там создали объединение волонтеров и общественных и деловых организаций. Они бронежилеты готовят и бесплатно поставляют на фронт. Так вот, история в том, что у них по дороге те, кто должен получить бронежилеты, перебросили их в "Эпицентр" на продажу.

- О, эта известная история о "человеческом факторе".

- Так вот, "человеческий фактор". А "Эпицентр" у нас с кем связан? С некоторыми людьми у власти. Ну нельзя же об этом умалчивать. И в результате огласки бронежилеты, хоть и с опозданием, но попали туда, куда нужно.

- По-моему, Комиссия по журналистской этике одна из наиболее заметных медийных организаций во время войны. КЖЭ сейчас работает над оценкой этичности контента СМИ? Какие поступают жалобы?

– Да. Их много. Началось же все на самом деле с такого интересного обращения, когда даже наша достаточно сдержанная редакция Общественного радио разместила у себя на сайте знаменитый лозунг относительно русского военного корабля. Который, как известно, содержит один мат. Как только мы узнали об этом лозунге – в КЖЭ поступает жалоба на «5 канал», в бегущей строке которого прошла эта фраза, причем средняя буква в спорном слове была еще и звездочкой обозначена. Но кто-то все равно считает, что на это нужно жаловаться. И это – право человека. Была следующая очень серьезная жалоба на одного телевизионного персонажа, в прямом эфире фактически призывавшего убивать всех россиян. Мы тогда приняли решение с неодобрением таких действий и т.д. Сейчас, если реагировать на каждый такой призыв – хотя, в принципе, нужно на это реагировать, – то не хватит ни рук, ни бумаги, ни даже бесконечного интернета.

– Кажется, даже Фэйсбук уже не запрещает это делать. Он понимает наши эмоции.

- Меня больше волнует в этом смысле то, что мы, стараясь и будучи принципиально отличными от напавших на нас, порой повторяем их тезисы. К примеру: «орда напала». Я извиняюсь, орда - это форма общественно-политического устройства многих народов, в том числе нашего коренного крымскотатарского народа. На нас напала империя, совсем не орда. Далее: "буряты пришли убивать". Что, Юрий Ехануров пришел убивать или Радна Сахалтуев? Обидно, горько, страшно. Ибо легче всего отличить врага по тому, что он выглядит по-другому. А россияне, в принципе, выглядят так же, как мы. В этом и есть их коварство: они фактически вместо себя подставляют представителей другого народа. Я же не отрицаю, что те буряты или кто-то иной, кто воюет в составе русского войска, совершают преступления. Но мы сами иногда смещаем вину или ответственность, и это врагу очень выгодно. Ведь в Украину "пришла не империя, пришла орда", а они же с ордой тоже боролись испокон веков, по их истории. И это очень большое упрощение. Поэтому я здесь позицию Наталки Гуменюк поддерживаю, что российская армия – это российская армия; российский военный преступник – это российский военный преступник и т.п.

- А "рашистами" или "орками" можно называть?

- А "рашисты" - это вопрос несколько иной, потому что он уже может быть использован для сторонников определенной идеологии. Борис Севастьянов, отличный композитор из Харькова, еще в 2014 году написал песню «Это, детка, рашизм». И дальше там: "это, детка, рашизм - православный фашизм" и т.д. То есть это уже некое определение идеологии. Оно даже где-то зафиксировано и, я думаю, что потом, по крайней мере в части научного дискурса, будет принято. В свое время в советском союзе термин "фашисты" был перенесен на немецких нацистов. Они близки, эти термины, идеология близка, но – не одинакова. Почему это было сделано? Потому что, как мы теперь знаем, до нападения в июне 1941 года советский союз оставался фактическим союзником Германии или партнером Германии в разделе Европы. И критиковать полностью нацизм – это означало критиковать своего союзника. А фашизм – это где-то в Италии и все такое, фашизм будем критиковать.

Что касается орков – это сказочные существа, а против нас воюют не сказочные существа. Что тогда, будем называть путина Кощеем Бессмертным? И здесь еще нужно иметь в виду, что это мы с вами знаем, кто такие орки, гоблины, хоббиты и эльфы, которые, кстати, наиболее эффективны в борьбе с орками, а люди помоложе – уже не знают. Они фильмы уже не смотрели, а пока роман прочитают, еще долго ждать…

На самом деле это прием обезличивания врага, известный нам, опять же, с 2014-го, когда россияне называли нас "укропы". А укроп – это трава или чертополох даже, который можно уничтожать без угрызений совести. "Вата", которая хорошо горит, - это с нашей стороны прием обезличивания врага и т.д.

С другой стороны, мы можем вспомнить, как мы перехватили инициативу в термине «киборги», впервые введенном российским пропагандистом, чтобы подчеркнуть бездушие украинских защитников Донецкого аэропорта. Но мы здесь очень хорошо сработали и придали этому термину положительное значение.

- Господин Андрей, российская пропаганда с 2014 года сделала нас, как вы говорите, обезличенным объектом, которого можно убивать. Наверное, поэтому такой резкой была реакция украинского общества на приезд в Украину бывшей сотрудницы ОРТ Марины Овсянниковой, которая уже как сотрудница немецкого Die Welt заявляла, что хочет прочитать нам лекцию о том, как действует российская пропаганда, и даже о намерении взять интервью у Президента Зеленского?

– Бурная реакция показала, насколько мы до сих пор зависимы от россии. Ну, приехала, поставьте ее в очередь, как всех остальных, кто хочет взять интервью у Президента. Она не дождется и уедет. Я просто не придаю этому большого значения. И иногда такие штуки способны отвлекать нас от гораздо более серьезных проблем. А насчет этого обезличивания нас для того, чтобы нас убить. Я строю такую цепочку, почему граждане россии так безжалостно относятся к украинкам и украинцам. Дело в том, что их убедили не просто в том, что мы масса. Их убедили в том, что нас нет. Вот в чем дело. Некого убивать. В этом случае порождается парадокс. С одной стороны, если нас с вами нет, значит, убив нас, они ничего такого не сделали. Потому что задача этой войны уже неоднократно обнародована: чтобы Украины не было, соответственно, чтобы украинцев не было. Для них убить нас – это не значит убить человека, это значит убить вымысел. Ибо мы – вымышленные. А, с другой стороны, существование каждого и каждой из нас – это решительное доказательство, что их теория и их идеология неправильны. А если есть доказательства, опровергающие вашу теорию, то нужно доказательство это убрать.

- Я не могу понять, откуда у них такое представление вообще возникло, глупая какая-то философия, что россия не может существовать, когда существует Украина? Вот откуда это?

- путин, медведев и иже с ними заявляли это давно, просто мы недостаточно этому уделяли внимание. Я сам иногда улыбался этому тезису, что, мол, развитие демократической успешной Украины наносит большой вред российскому режиму, потому что он является примером того, как можно перестраиваться. Я думал, что они не так много обращают на это внимание. А значит, они очень много на это обращали внимания. И то, когда рядом с тобой страна, которая, опять же, по их теории, такая же, населенная теми же людьми или наоборот - вымышленными людьми, и она добивается успеха, это означает, что произошедшие в этой стране преобразования – во-первых, возможны и в другой стране; во-вторых – они будут к лучшему не для элиты. Вот потому. Извечная зверская сущность русского империализма, как впрочем и всякого империализма.

- Нынешней весной украинским журналистам, всем, дали специальное отличие Пулитцеровской премии. За что? Заслуженно, по вашему мнению?

– Два, а, может, три объяснения. Во-первых, это нужно было сделать, учитывая большое чувство симпатии, сострадания, солидарности и т.д. И это нужно было сделать для того, чтобы определенным образом узаконить формулировку "путинское вторжение". Это, кстати, не отличие, а как бы устная благодарность, которую не дали, а произнесли. Так вот там написано: "украинским журналистам за то, как они освещают путинское вторжение...". То есть не российское вторжение, а путинское. Это один из пунктов, на который мы обращаем внимание.

Всем давать – это такое. Почти все зависит от того, как это обыграть. Не нужно преувеличивать значение: ну отметили и отметили. Помним, что у пулитцеровских комитетов были огромные ошибки. Как говорится: лучше бы дали миллион на украинское войско. Ну не миллион, да хоть 100 тысяч или 10 тысяч на какую-то конкретную маленькую редакцию на временно оккупированной территории.

Марина Сингаевская

Фото Геннадия Минченко

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2022 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-