Александр Бурмагин, член Национального совета по телерадиовещанию
Какие квоты? Русского языка уже нет в эфирах, потому что он токсичен
23.09.2022 14:00

Медиа-юрист Александр Бурмагин стал членом Национального совета Украины по телевидению и радиовещанию по квоте Верховной Рады накануне российского вторжения. Но полноценно работать начал в Национальном совете по телерадиовещанию, когда Киевщина была уже освобождена от оккупантов.

Первые месяцы своей работы он провел в территориальной обороне столицы, считая, что сначала следует защитить сердце страны, а затем позаботиться о ее информационном фронте.

Согласитесь, что вес слов и оценки событий и законов от медиа-юриста и чиновника медийной сферы, который в трудные времена был в обороне столицы, значительно увеличивается.

Собственно с Александром мы начали разговор о службе в ТРО, а затем перешли к более чувствительной сфере: как сохранить свободу, которую мы так тяжело обретаем?

ДО ВОЙНЫ Я ОТСТРЕЛЯЛ 10 ПАТРОНОВ НА ДОПРИЗЫВНОЙ ПОДГОТОВКЕ В ШКОЛЕ

- Александр, вы единственный член Нацсовета, который был в ТРО, служили в горячую пору и неподалеку от моего дома на Оболони. Что этот опыт персональной войны дал вам как медиа-менеджеру?

– О чем этот опыт? Об ответственности. О дисциплине. В конце концов, опыт о том, что при владении оружием ты должен быть сосредоточен. Сконцентрирован. Понимать, что оружие при неосторожном обращении может выстрелить не только во врага. Опыт о недопустимости никакой расхлябанности. За эти два месяца обороны Киевщины я, абсолютно гражданский человек, получил много полезных навыков - от тактической медицины до стрельбы и работы в боевых группах в различных обстоятельствах. Этот опыт добавил сосредоточенности и понимания, что любую задачу можно и нужно выполнять, и это зависит от твоей способности взаимодействовать с другими людьми. Это не только о фронте, но и о работе в тылу.

Я был гражданским человеком. До войны я отстрелял десять патронов на допризывной подготовке в школе. И больше оружия не касался, хотя у нас в обороне были и охотники, и стреляющие в тирах. Я учился уже в ТРО…

 – Ок. Вспомним первые дни войны. В военкомате очереди. Вы выстояли в очереди или вас взяли в ТРО на войну по знакомству?

 – Мы отстояли в очередях, но попали в ТРО таки по знакомству (смеется). 24-го я был на западе Украины. Ночью мне сообщили о вторжении. Я отвез жену во Львов, а сам со своим другом-львовянином поехал в Киев. Когда подъезжали к столице, то как раз на Кольцевой ракета попала в шестнадцатиэтажку. Потом еще четыре дня я вместе с тремя друзьями ходил по всем военкоматам (были в Соломенском, Днепровском, Святошинском), стоял в очередях, чтобы нас взяли в ТРО. Нас выслушивали, записывали данные, но говорили, что им нужны бойцы либо с боевым опытом, либо служившие срочную службу хотя бы в советское время, поэтому нас наберут позже. А потом один из нашей компании (он сейчас воюет) мужчина-львовянин, отец пятерых детей, лично знавший Тягнибока (лидера ВО "Свобода" - авт.), написал ему, сказал, что в военкоматах берут только УБД, морозятся.

Тягнибок сказал прийти в штаб добровольческого батальона "Свободы". Мы пришли по указанному адресу и 28 февраля стали в ряды батальона "Свободы". Это было добровольческое формирование территориальной громады. (Одно из звеньев ТРО, подразделения которой работают, собственно, на указанной территории громады – Укринформ). У них было две позиции, в Броварах и на Оболони, они воевали в составе "Карпатської Січі" на разных участках. После работы на Оболони у нас была боевая операция в Ирпене, Буче и Гостомеле. Мы были на второй линии защиты, когда по боевым позициям на нуле выстраивается еще одна линия, на случай прорыва врага, чтобы дать возможность нашим войскам спокойно отступить, перегруппироваться. Вторая линия должна удерживать врага от стремительного прохождения. Мы особо не воевали, но были под минометным обстрелом.

 - У вас был бронежилет?

– Мы были экипированы. Бронежилет. Шлем. Из Нацгвардии помогли с формой. Мы прилично выглядели, – снова улыбается, – после Ирпеня мы пошли в Гостомель, но уже тогда, когда рашисты отступили. Там было сравнительно спокойно. После освобождения Киевщины возник нюанс, ДФТГ по закону не могли воевать нигде, кроме территории громады, на которой они созданы. Поэтому командиры батальона искали возможности, как присоединиться к ВСУ или Нацгвардии, именно к частям воюющим. Потому что добровольческим объединениям, когда они и подготовлены, и обстреляны, неинтересно сидеть на блокпостах. Когда Киевщина была освобождена, мы продолжали тренироваться на базе Оболони, командиры искали, где продолжить службу. Но Ольга Владимировна (Ольга Герасимьюк - глава Нацсовета по вопросам телевидения и радиовещания – ред.) сказала, что мне пора возвращаться, потому что есть работа, у меня все же есть еще один фронт, и он тоже важен.

Я вернулся в Нацсовет, а мои побратимы присоединились к бригаде оперативного реагирования Нацгвардии. Фактически, это нацгвардейский "спецназ", воюющий в самых горячих точках. Они были в Рубежном, Северодонецке, Лисичанске в первой фазе войны. Недавно они находились в госпиталях в Киеве, кто-то с серьезными ранениями, кого-то откапывали после танковых обстрелов из-под земли. Сейчас идет докомплектация, они в ближайшее время вернутся на передовую. Потери тоже есть, мы в Киеве уже похоронили пятерых побратимов.

Я, когда вернулся в гражданскую жизнь, сказал побратимам из подразделения, что я всегда на связи и буду заниматься, по возможности, обеспечением. Помогал с дронами, дважды доставал "Старлинки": поскольку на передовой связи нет - техсредство от Илона Маска очень помогает.

Сейчас собираю средства на прицелы, надеюсь, что через неделю смогу передать. К сожалению, в обеспечении линейных частей (если это не спецназ или ССО) некоторые позиции «провисают», потому что на прицелы они сами деньги собирают. Многое из амуниции надо докупать, шлемы и бронежилеты хорошего качества тоже не всегда есть – после двух месяцев портятся, ребята и так много денег тратят на свою же амуницию. Я помогаю им, есть хорошие знакомые в Штатах, которые покупают все с дисконтом и помогают в свою очередь мне.

- Были ли у вас сомнения, что мы отстоим Киев?

 – Нет. Я ехал 26 февраля в Киев вместе с гражданскими друзьями, кто-то из них в руководстве ЦИК работал, другие – тоже адвокаты, хотели защищать сердце страны. И мы знали, что Киев будет драться – об этом говорил и характер города, и голосование киевлян, и опыт двух Майданов. Да и не только киевляне, со мной ехали львовяне, в нашем добробате были ребята из Сумщины, из многих регионов. У меня было убеждение, что враг Киев не возьмет. Когда я въехал в Киев и увидел очереди людей, готовых брать оружие в руки, у меня не могло возникнуть пессимистическое настроение.

Да и с военной точки зрения: у россиян не было достаточно людей, чтобы оцепить и взять Киев. Для правильной осады города нужно два кольца, внутреннее, повернутое на захватываемый город, и внешнее, которое должно отражать атаки тех, кто пытается прорвать окружение. Киев – три с половиной миллиона человек – агломерация, необходимо огромное количество войска, чтобы закрыть окружение. Если кольца нет, то по этим направлениям может заходить и войско, и боекомплект.

- Служба и обучение проходили у вас параллельно?

– Да. Со временем мы поняли, насколько хорошо, что мы попали в «Свободу». Там были люди с опытом. В первые дни войны многое происходило хаотично. Хаотично раздавали оружие из грузовиков, а потом долго возвращали. У "Свободы" был очень ответственный подход. Поскольку я гражданский человек, мне снаряжение с патронами выдавали после того, как я прошел несколько занятий, понял, как все работает. Я уже умел собирать-разбирать автомат и взял оружие в руки после серьезного инструктажа. У нас на Оболони было огромное помещение, гараж. И если ты не на посту, не отдыхаешь, то проводились занятия по стрелковому оружию, после того, как эвакуировать раненых, как стрелять из гранатомета. Позже были учения по тактике боя в городе, работа в группах, "Госпитальеры" рассказывали о тактической медицине. Были даже преподаватели-саперы, поэтому после службы в "Свободе" мы становились полноценной единицей пехоты.

ПРОБЛЕМ С КВОТАМИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ВСЕ КАНАЛЫ ПЕРЕШЛИ СТОПРОЦЕНТНО НА УКРАИНСКИЙ

– Как изменилась украинская журналистика во время войны?

- Если о рынке и поступлениях, то он практически отсутствует. Но я вижу, что реклама постепенно возвращается в эфир. Впрочем, создан Совет восстановления Украины, им уже проводилась оценка повреждений, планирования, сколько лет и в каких областях нужно на восстановление. Там была часть, касающаяся медиа. И мы среди наших лицензиатов проводили опрос, в том числе в регионах, сколько и чего им нужно будет, чтобы возвратиться к работе.

К сожалению, многие вещатели подают заявления на аннулирование лицензии из-за того, что просто не могут вещать. Хотя, ввиду обстоятельств, Нацсовет относится лояльно, когда происходит какое-то отклонение от программы концепции. Многие вещатели просто включили ретрансляцию Национального марафона, и мы благодарны за то, что они хотя бы так обеспечивают техническую возможность такой ретрансляции. Потому что это тоже определенные ресурсы.

Как изменилась журналистика... Мое впечатление субъективно. Но журналистика отражает общественную тенденцию абсолютного единения. Единение произошло на всех уровнях, во всех вопросах, в совершенно ином масштабе, чем это было во время революций и майданов. Украинское общество воюет и журналистика – часть воюющего общества. Журналисты стали более жесткими. Мы любили слово "стандарты". Но стандарты – это понятие рафинированного, спокойного, мирного общества. Поэтому, да, журналистика изменилась. И даже было несколько заявлений Комиссии по журналистской этике, что мы не должны скатываться в совершенно агрессивную риторику, избегать языка вражды и призывов к жестокости. Но в целом такие изменения в нашей журналистике я считаю нормальными.

 – Закон о медиа принят в первом чтении. Активисты и языковой обмудсмен заявили об опасностях, которые он содержит. В частности, сокращение украинской песенной квоты на радио на 10%.

– Это не совсем соответствует действительности. Вы говорите о проблемах с квотами? Но сейчас этой проблемы не существует, потому что после 24 февраля все телеканалы перешли полностью на украинский. Русского языка в эфирах нет, за исключением, когда берут комментарии, кого-то могут включить. Радио вообще практически все украиноязычное. А телевидение приближается к ста. Какие квоты? Какие 75%? У нас стопроцентное украинское вещание эфира. И это даже не требование закона. Просто медиа и журналисты – часть украинского общества. Враг использует русский, как оружие, поэтому он стал токсичен. И вполне вероятно, что после победы это отношение к русскому языку как к токсичному сохранится. Мне трудно сказать, в какой перспективе украинское общество вообще станет более лояльным к русскому языку. Вопросы квот отредактировали война и история. Русского нет в эфире и нет проблем.

НА КАКОМ-ТО ЭТАПЕ ЭТО СТАЛО ОПРЕДЕЛЕННЫМ СОРЕВНОВАНИЕМ, КТО БОЛЬШЕ МЕДАЛЕЙ СЕБЕ ПОВЕСИТ ЗА ТО, ЧТО ЧТО-ТО ЗАПРЕТИЛИ

– Вас упрекают возвращением артистов-россиян на экраны из-за нивелирования перечня лиц, создающих угрозу национальной безопасности, отменой в проекте закона запрета песен российских исполнителей?

 – Давайте разберемся. Законопроект о медиа существует с 2019 года. И там есть и была глава девятая, которая предлагает ограничения, связанные с вооруженной агрессией.

В других информационных законах нет иных специальных норм противодействия врагу во время войны. Есть несколько норм о правовом режиме военного положения, гласящих, что военные могут в ручном режиме закрыть канал или взять его оборудование для военных нужд.

Но после 24 февраля наши законотворцы начали креативить с предложением запретить и то, и другое. И на волне зверств в Буче это находило поддержку, и на каком-то этапе это стало определенным соревнованием, кто больше медалей повесит себе за то, что что-то запретили. На этой волне появилась норма об абсолютном запрете русских песен на радио. Но и те, кто вписывал эти нормы, и представители индустрии и медиаюристы просили дать им хотя бы неделю времени доработать этот механизм, потому что он неработающий. Ибо механизм этого запрета привязан к гражданству исполнителя или участника творческой группы, которые клип снимали. В проекте закона запрещались гастроли, песни. Если остановить российского гастролера легко – увидели паспорт россиянина и завернули, то с песнями должен быть более тонкий механизм. Украинское радио, закупающее плейлисты и треки, вообще не знает, у кого из исполнителей какое гражданство, и не может это проверить. Если условный Вася Петров живет в Токио, поет песни на трех языках, в том числе на русском, как радиостанция сможет обнаружить, есть ли у него российское гражданство? Вы вписали нормы, повесите себе медаль, но сделаете хуже нашим медиа из-за неотработанной процедуры.

 

Ну, как украинская радиостанция вычислит даже наших исполнителей, у которых тоже может быть российское гражданство? Чисто теоретически? Писать запрос в миграционную службу? Как проверить их гражданство? Невозможно. И мы, как Нацсовет, не можем проверить. Ну, как мы выпишем решение о нарушении, если они поставят песню Киркорова? Как мы проверим, что Киркоров – гражданин рф?

 – Это общеизвестно.

 - Но на основании "общеизвестного" регулятор не может выносить решение о нарушении. Сейчас многие россияне бегут и меняют гражданство, поэтому сегодняшние россияне завтра могут быть гражданами Казахстана, а через полгода - гражданами Британии или Израиля. Что запрещать? Что нет? И второй момент: нам говорили, что "черный список" должен вести не Минкульт, а аппарат СНБО. СНБО - это коллегиальный орган при Президенте, он должен помогать Президенту в вопросах безопасности. Они хотят, чтобы СНБО вел "черные списки" и вводил ограничения. Мы за то, чтобы запрещать и бороться, но это должно работать. Как мы заставим аппарат СНБО работать с «черным списком»? Люди, вслух кричащие, что мы разминируем культурную границу, потом неофициально говорят, что давайте собираться и прорабатывать предлагаемые механизмы. А я говорю: прекращайте хайповать, в нашей рабочей группе нет ни одного симпатика оккупанта. А когда вы меня упрекаете, что я разминирую культурную границу и возвращаю россию в эфир телевидения и радио, то это просто обидно. И на этой волне хайпа мне пришлось отвечать на вопросы побратимов, потому что в "Свободе" воюют актеры, которые прочитали все эти заявления и пишут: "Бур, это что такое?". Я говорю: "Давай попьем чай, я расскажу". Все русское стало токсичным. Я не представляю, что кто-то мог бы притянуть какую-нибудь книгу или фильм в эфир.

- Я читаю сейчас российские паблики, в которых снова вынырнул вроде бы "журналист", а по факту, пропагандист и предатель Стремоусов. И снова встает вопрос единой пресс-карты, которая могла бы маркировать журналиста…

 – Стремоусов – моя боль, потому что он, как и я, из Херсонщины. Но Стремоусов – недоработка наших правоохранительных органов.

То, что его деятельность – полноценная измена, в Херсоне четко знали с 2016 года, что он чуть ли не на ставке ФСБ. Ни одно дело против него не завершилось успехом.

И это не единственный пример злоупотребления. У меня двадцать лет опыта работы на избирательных кампаниях. Это одно из самых ярких проявлений злоупотребления статусом журналистов. Боксерам и качкам раздают массово удостоверения несуществующих СМИ, чтобы они оказывали давление на членов избирательных комиссий. И самый большой беспорядок здесь в печатных изданиях. У нас продолжаются горячие дискуссии с Томиленко (глава НСЖУ – ред.), который говорит, что нас не нужно регулировать, оставьте нас в покое. Я говорю: "А почему всех нужно регулировать, а прессу не нужно?".

У прессы никогда не было реального регулятора, Минюст просто выдает им свидетельство и забывает. Никто никогда не проверял, выходит ли эта газета. Где-то 40 тысяч свидетельств есть в Реестре печатных изданий, выходит 3 тысячи, а остальные - это документы, никем не отмененные, формально действующие, и в любой момент можно поднять это свидетельство и выдать 200 удостоверений корреспондентам условной газеты "Маяк" из Херсонской области.

Единая пресс-карта – большая проблема. И законопроект о СМИ этой проблемы не затрагивает. Это следует решать в широкой дискуссии и здесь больше всего вопросов к самим журналистам. Ибо пресс-карта, это, прежде всего, саморегулирование. Проект о медиа предлагает сорегулирование, но оно касается регулирования контента, чтобы наработать критерии, кодексы вещания, когда речь идет и о языке вражды, вредоносном контенте.

Поэтому вопрос доступа к профессии и привлечения к какой-либо ответственности за нарушение этических стандартов должен решать исключительно журналистский цех.

Государство не имеет права в это вмешиваться, потому что возникают риски цензуры, ручного управления. Не должно быть ситуации, когда государство решает, какое лицо является журналистом, а какое нет. Но саморегулирование сегодня – на уровне плинтуса и государство от этого страдает. У нас возникают эпизоды, когда есть атаки на медиа или журналистов и на какое-то время журналисты собираются, объединяются, становятся мощной силой. Угроза исчезает и все снова рассыпаются. А вопрос единой пресс-карты напрямую связан с появлением сильных и авторитетных институтов саморегулирования журналистов. И здесь я вижу серьезный вызов.

Если журналисты не соберутся вместе и не начнут решать эти вопросы, то рано или поздно придется решать государству. Государству придется, потому что это вопрос, который, как видим, имеет непосредственное отношение к его безопасности. Если ничего не будет делаться, то оно придет с какой-то схемой или моделью. И тогда придется оппонировать.

Помните законопроект Бородянского?

– Его заклевали на старте, а затем пришлось бороться с дезинформацией решением СНБО.

– Это был первый подход государства к вопросу информбезопасности…

И будет второй подход. И там, уже с учетом первого подхода, государство урегулирует само – с точки зрения своих интересов, без четкого понимания, а следовательно, и учета интереса журналистов.

 - Организуйтесь или проиграете?

- Конечно, власть привлечет журналистов, но, согласитесь, важно, от кого идет инициатива. От кого инициатива – тот дает видение.

А сейчас, если мы поставим это в повестку дня, начнутся вопросы: "А кто будет выдавать?", "А почему они?", "Почему не мы?"... Соберитесь и решайте. Когда создавалась Комиссия по журналистской этике, был проведен большой съезд с мощным представительством. Знаете, как в армии: есть задачи – надо выполнять. Фейковые удостоверения – это же, в том числе, вопрос уважения к журналистам.

У нас сейчас исчезло разделение цеха на патриотов и медведчуковских, потому что закрыты его каналы. Но последние могут вернуться, потому что рф как только оправится, будет снова платить медиа, даже если сама будет сидеть в навозе.

То, о чем вы заговорили, это вопрос и обновления законодательства, и возможности государства быстро реагировать на такие каналы. Все знают, что "112 канал" и "Ньюзван", ЗИК – вражеские, промывающие мозги агенты. Нацсовет в 2016 году начал выносить решения, выписывать обжалованные в судах штрафы. В 2017 году Нацсовет обратился в суд за аннулированием лицензии, а судебные процессы продолжаются до сих пор. А сегодня раздается критика, когда речь идет об усилении регулятора. Вы не хотите усиления регулятора? Не хотите обновления законодательства? Так после победы снова появятся квази-каналы россиян, потому что им два миллиарда долларов не жалко, чтобы купить лицензию.

 - Увеличением полномочий Нацсовета не цементируем ли мы провластный голос? Где гарантия, что после войны мы вернемся к более "демократическому" балансу?

 – Я согласен. Я участвовал в дискуссиях с критиками, обвиняющими нас в реваншизме. Я их спрашивал: а вы действительно считаете, что после победы, после того, как каждая семья пострадала (многие прятали знакомых, родных), какой-то государственный орган, в том числе Нацсовет, сможет выносить несправедливые решения, злоупотребляя статусом и преследуя свои цели? Мой самый большой актив – репутация. Я не проголосую за нечестное решение, скорее напишу заявление и уйду. Я не готов сжигать свое имя ради политической конъюнктуры. Да и другие члены Нацсовета будут думать и о физической безопасности, а не только о репутации. Не будет общество терпеть "беспредел". Если раньше жгли шины и устраивали митинги возле госорганов, то после победы в нечестных ситуациях будут жечь автомобили.

Сложно представить любые органы, поступающие вопреки закону и справедливости. Другое дело, что заполитизированный механизм Нацсовета – это требование Конституции. И исправить это можно, только изменив Конституцию. Согласно Конституции, половину состава нашего органа назначает Верховная Рада, половину – Президент. Хотя мы стараемся прописать открытый публичный процесс этого назначения. В этой части мы можем минимизировать влияние и усовершенствовать процедуру. Но субъекты определены нормами Основного закона.

– Сегодня некоторые органы государственной власти не дают ответа на запросы журналистов, говоря, что, мол, война. Как этому противостоять?

- Я когда-то возглавлял организацию "Платформа прав человека". У них есть статистика злоупотреблений власти, когда ответы на запросы журналистов откладываются. Власти, распорядители информации злоупотребляют военным положением. Когда есть объективные причины для непредоставления ответа – обстрелы, эвакуация, это одна ситуация. В Киеве спокойно. Поэтому использовать ситуацию, когда нет угрозы, – незаконно. Можно делать обжалование, можно писать руководителю ведомства, обращаться к Омбудсмену. Платформа прав человека уже инициировала несколько судебных дел на этот счет.

– Как война изменит журналистику?

- Война, как ни парадоксально, станет импульсом для очищения. Создаст условия для роста медиа в части регулирования и в части пресс-карт. После победы страна и медиа будут двигаться в сторону реформ, обновления, и мы выйдем из войны зрелым, сильным и состоятельным обществом. Журналистика будет проходить эти изменения. После войны квази-журналисты, мимикрирующие под статус СМИ квази-медиа отпадут. И журналисты станут "четвертой властью". Если брать цеховые вопросы, то война подтолкнула техническое развитие, и этот процесс необратим, после войны большая часть информации будет в интернете, медиа будут развиваться при помощи соцсетей, ютуб-каналов, веб-сайтов и других онлайн-платформ. Прессе потребуется поддержка. ТВ и радио после войны будут…. Но останется ядро. Многие их моих коллег говорят, что до войны рынок был перегрет. Были едва ли не целые фейерверки разных шоу, дорогие студии, все соревновались за зрителя, предлагая невероятно дорогие продукты. Во многих странах телевидение – это бизнес, у нас – бизнес для политика, под политические влияния. Все медиа были хронически убыточными, но соревновались ради политического влияния. А после войны, думаю, возникнет рынок. Те, кто выживет и останется, будут строить работу на бизнес-модели, а не на милости инвестора. Будут бороться через качество продукта, а не стоимостными фейерверками, загоняющими в минус. Война заставит перестроиться так, чтобы выходить хоть в ноль, существовать и не зависеть от владельца.

Лана Самохвалова, Киев

Фото: Геннадий Минченко

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2022 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-