Марси Шор, американская историк и писательница
Никогда не думала, что многое из происходящего в Украине станет настольно реальным в США
10.12.2018 15:22 714

Марси Шор – американка, профессор Йельского университета, в настоящее время преподает в Вене, писательница. В юности, в возрасте 17 лет была настолько потрясена падением Берлинской стены, что сразу и безоговорочно увлеклась историей Восточной Европы: режимов и диссидентских движений, мирных и не очень изменений обществ в этом регионе. Для лучшего понимания происходящего изучала польский, чешский и русский. Интерес не угас с годами, он стал профессией, а события последнего пятилетия показали, что революционные процессы, трансформации вовсе не закончились. События Майдана настолько потрясли Шор, что она написала книгу о Революции Достоинства «The Ukrainian Night. An Intimate history of Revolution" (название книги в украинском переводе – «Українська ніч. Інтимна історія революції»). Книга была опубликована в январе в США, в феврале – в Великобритании, в сентябре – в Украине, в октябре – в Польше. Переведена на японский.

О том, что заставило ее взяться за эту книгу, какие чувства пробудила в ней Революция Достоинства и какой отголосок события 2014-2015 года получили у нее на родине, в США, с Марси Шор поговорила собственный корреспондент Укринформа.

МАЙДАН ПОЛНОСТЬЮ ТРАНСФОРМИРОВАЛ УКРАИНЦЕВ

- Марси, что заставило сесть за написание этой книги?

- Это книга, которую я не собиралась писать. Как историк, я стараюсь не писать о вещах современных. Тем более, что я не являюсь экспертом в украинской политике, я не говорю на украинском, хотя понимаю много. Поэтому я не думала, что должна писать об этом, хотя была в Украине несколько раз. 

Что заставило меня, так это то, что, находясь в Вене, я почувствовала холодность реакции немецкоязычных и англоязычных СМИ. Я бы не сказала враждебность, но определенно холодность. Майдан ведь начинался как Евромайдан, это было о Европе, а Германия – главнейший, так сказать, представитель ЕС, потому холодная реакция с немецкой стороны была особенно болезненной для многих моих украинских друзей и коллег – куда большей, чем ответ в англоязычных медиа. Украинцам очень важна была любовь Европы.

Понимала, что Революция Достоинства – не просто политическая трансформация, потенциально это экзистенциальная трансформация

Я не могу комментировать политические темы, я не знаю, насколько важно то, что так много украинских олигархов хранят деньги в австрийских банках. Но в какой-то момент под влиянием моих украинских друзей и коллег, а также моих польских друзей, которые были страстно вовлечены в события, я, американка в Вене, осознала, что не все понято и, возможно, я могла бы сыграть роль не как аналитик, но как своего рода культурный медиатор, посредник, переводчик, человек, который может написать на английском, объясняя что-то об украинском опыте для неукраинцев. Не споря, не говоря другим людям, что им надо делать, не вмешиваясь, а просто придать Революции «человеческое лицо».

Я понимала, что это не просто политическая трансформация, потенциально это экзистенциальная трансформация. Я видела, как люди меняются у меня на глазах. Такого не было, как мне кажется, в 2004 году. Люди оказывались в местах, где они не могли себе даже представить, что окажутся. Принимали решения, которые несколько месяцев до того вряд ли могли себе вообразить, что могут принять. Это меняло души людей таким образом, и это не было оценено по достоинству во всех этих дискуссиях об австрийских банках и газопроводах. И я подумала, может быть, я смогу выступить в роли переводчика.

Книга и является в своем роде активным переводом: я переводила лингвистическими средствами на английский, но также делала «перевод» опыта – опыта людей. Я старалась писать так, чтобы это было понятно и реально для не украинцев, чтобы читатели могли перенестись в то место и в то время.

- Кого вы видели своей главной аудиторией, к кому хотели обратиться прежде всего – простым людям, экспертам, историкам, журналистам?

- Прежде всего, я, как американка, пишущая на английском, видела своей аудиторией американцев, англоязычную аудиторию. Я думала об образованных людях, но не экспертах. Я стремилась достучаться до тех, кому интересно что-то за пределами Америки (большинство американцев такого интереса не имеют), которые интересуются европейской историей, культурой, идеями, но которые целенаправленно не занимаются проблемами Восточной Европы и Украины.

И я была очень удивлена, когда издатель решил перевести книгу на украинский. Это была единственная аудитория, о которой я не думала. Вы все это и так знаете лучше меня. Было очень странно. Я подумала: кто я такая, чтобы рассказывать украинцам об их собственном опыте? Но оказалось, что им интересно, как все выглядит со стороны. Это стало как бы двойным переводом.

- Как долго продолжалась работа над книгой?

- Я начала думать об этом и делать записи во время Майдана. Совпало так, что как раз в это время была переведена на немецкий моя книга «Вкус пепла». И мой немецкий издатель организовывал все эти интервью в немецкой и австрийской прессе. Я знала, что журналисты будут задавать вопросы о том, что происходит в данный момент в Украине. Я начала делать заметки.

В январе я начала думать о том, чтобы написать что-то, портрет человека. Затем в начале марта я договорились, что я поеду во Львов и поговорю с Юрком Прохаськом (первый герой книги, с которого начиналось написание эссе – ред.). В апреле я поехала, потом был Киев. И я написала эссе «Феноменология украинской революции». Оно вышло осенью на немецком языке. И как раз приблизительно в это время я начала искать издателя, чтобы выпустить это на английском. Но никто не хотел издавать эссе, а потом меня убедили переделать его в книгу.

Редактору я отправила текст в январе 2017 года.

ИСТОРИИ МЕНЯ ПОЛНОСТЬЮ ЗАХВАТИЛИ

- Книга основана на воспоминаниях украинцев. Со многими ли вам пришлось общаться в ходе работы над книгой?

- Первоначально я вообще-то планировала написать эссе, портрет одного человека. Я решила «нарисовать» портрет интеллектуала, выбором которого стала революция. Не потому, что я считаю интеллектуалов более важными людьми, просто обычно такие люди сами могут описать не только то, что происходит с ними в настоящий момент, а во временном пространстве.

- И сколько в книге героев оказалось в итоге?

- Я не знаю, я не считала. Это мои друзья и коллеги, их друзья и коллеги. Но не только.

Я сделала, совершенно случайно, интервью через моих знакомых с двумя бойцами «Правого сектора» Русланом и Женей, которые сражались у Донецкого аэропорта. Это был абсолютно другой тип разговора, чем те, которые я веду с людьми «моего круга», которые сами оценивают и рефлексируют. А эти двое были для меня удивительны, потому что они действительно из «другого мира». Похоже было, что они буквально думали в реальном времени, как будто им не приходило до этого в голову задать самим себе те вопросы, которые задавала им я: почему они выбрали «Правый сектор», почему воюют за добровольческие батальоны, что означает быть украинцем, трудно ли выстрелить в кого-то впервые. Казалось, что им никогда не приходило в голову спросить себя самих об этом.

Я американка, выросшая в пригороде в Пенсильвании, но когда я говорю с моими украинскими друзьями – историками, писателями, преподавателями, я чувствую, что это люди моего круга. Руслан и Женя были «чужаками», это был реально «культурный разрыв». Но я была захвачена, видя как они пытаются высказаться. И я включила это в книгу, хотя оно в определенном смысле выбивается из общей канвы.

- А не стала ли книга все же односторонней, в которой представлена лишь одна точка зрения?

- Она действительно односторонняя в большей степени, чем мне бы хотелось. Я говорила с людьми, к которым у меня был доступ. Мне казалось, что я могу писать только о ком-то, кого я понимаю достаточно хорошо, чтобы уметь описать аутентично. Я должна понимать смысл того, о чем мне рассказывают. У меня не было таких же контактов с людьми с «другой стороны».

Тем не менее, после долгих размышлений, я решила включить длинное письмо, которое написала мне подруга из России. И это было единственное имя, которое я изменила. Это ужасно, но такие люди, как она, должны идти на какие-то «жертвы, чтобы спасти бедных русскоязычных на востоке Украины, которых идут убивать спонсируемые ЦРУ украинские фашисты». Она очень хороший человек, она не глупа, образована, – и она в это верит, верит в то, что Майдан был проспонсирован американцами. Она написала мне болезненное письмо, объясняя, почему она так чувствует, почему она принимает сторону Путина. Я включила его, потому что оно такое красноречивое. Я думаю, что это может отражать мнение тех людей, с которыми я не могла пообщаться.

ИСТОРИИ МОЛОДЫХ УКРАИНЦЕВ ПОРАЖАЮТ

- Какая из историй тронула, поразила больше всего?

- Было несколько моментов.

Я начинала с разговоров с людьми приблизительно моего поколения. Через них в определенный момент – с их студентами или детьми, племянниками. Может потому, что я так поглощена собственным материнством, я почувствовала особенное эмоциональное вовлечение с историями людей, которые могли бы быть моими детьми.

Так, в начале книги появляется молодой человек Миша: он жил в Киеве с матерью-одиночкой, бабушкой и маленькой сестренкой; в семье не было денег, он – единственный мужчина, от которого зависят все три женщины. Очень академичный, книжный, хрупкий, недокормленный студент, он решает оставаться на Майдане, когда там началась бойня, хотя понимает, что может быть убит. Ему звонят родные, просят вернуться, но он отказывается. Чувство беспомощности. Я понимаю и его самого, и его мать. Я была очень потрясена этой историей.

В конце книги есть еще один юноша, студент моего друга Ярослава Грицака. Он во время Майдана находился в Луганске, был схвачен сепаратистами в самом начале войны вместе с двумя друзьями. Их разделили, били, держали в темном подвале. Для того, чтобы не сойти с ума, он читал сам себе вслух стихи днем и ночью. Первым – Бродского. Когда я работала над этой главой, я слушала и переслушивала «Пилигримы» Бродского, это завораживает. Я рассказала эту историю своей польской подруге, которая был участницей «Солидарности» и была брошена в тюрьму в 1968 году. Она хорошо знала Бродского и тут же сказала, что прекрасно понимает, что, конечно, в этой ситуации нужно именно это стихотворение. Так вот этот студент читал Бродского, Ахматову, Сергея Жадана, и когда он рассказывал мне, он тоже читал стихи, которые были у него в голове. Это молодой человек, полный идей для своей диссертации, он задается такими же вопросами, как мои студенты в Америке, нормальный обычный студент. Храбрый молодой историк.

Это было очень тяжело. Даже успешные истории, хорошо завершившиеся.

Я ОЧЕНЬ БЛАГОДАРНА МАЙДАНУ

- Что такое Майдан для вас, международного признанного профессора, американки? И видите ли вы все сегодня, спустя 5 лет, так же, как той зимой 2014-2015, как когда писали книгу?

- В некотором роде, я цепляюсь за это даже более отчаянно сегодня, из-за того, что произошло с США.

Когда это случилось, я испытала в некотором смысле огромную благодарность, потому что это напомнило мне все, что привело меня к Восточной Европе, когда мне было 17 лет. У меня не было особых причин иметь дело с Восточной Европой: никто из членов моей семьи не имеет там корней, у меня не было личных связей там. Это была метафизика, меня захватила философия диссидентства после падения Берлинской стены. Потом я много лет провела в архивах.

Я настолько благодарна Майдану за то, что он напомнил мне, что я все еще могу быть очарована, околдована. Даже в среднем возрасте я могу испытывать те же чувства и быть полностью эмоционально и интеллектуально захваченной происходящим. Как в 17 лет.

Я не была идеалистом, не думала, что после Майдана не будет правового национализма, антисемитизма, гомофобии, что все заживут долго и счастливо, как говорится в конце сказок. Я – историк, я знаю, что никто никогда не живет на самом деле «долго и счастливо». В 17 я мечтала об этом.

О чем я никогда не думала, так это о том, что многое из того, что я поняла из происходящего в России, Украине, станет настольно реальным в США. Такого я не ожидала. И не потому, что я идеализировала США.

Я следила за результатами выборов ноябрьской ночью 2016 и была парализована. Единственный раз, когда я испытала такие же чувства, было 11 сентября в Нью-Йорке, когда мы ждали, что взлетит в воздух остальная часть города. Я подумала: это просто конец света и что я скажу своим детям, когда они проснутся. Думаю, не случайно, что на следующий день, когда я лежала на полу в своем офисе в Йеле в холодном поту, меня тошнило, первым человеком, который мне позвонил, был Слава Вакарчук из Киева. Он сказал: «Марси, я звоню тебе, чтобы просто морально поддержать, я чувствовал то же самое в 2010-м, когда осознал, что мы действительно проголосовали за Януковича. Может быть, некоторые общества просто должны пройти через это, чтобы научиться на своих ошибках...» Он пытался поднять меня с пола...

Он был прав. И я думаю, что я, благодаря моему пониманию происходящего в Восточной Европе, поняла произошедшее намного лучше, чем многие мои коллеги, которые занимаются вопросами Америки в своей работе. Я понимала, что все возможно. Американцы – как люди на «Титанике», они всегда думают, что их корабль не утонет, что их корабль самый большой, самый новый, самый красивый и самый лучший... Работая с Восточной Европой, знаешь, что утонуть может любой корабль, если столкнется с айсбергом.

Почему американцы оказались такими же уязвимыми для роспропаганды, как и «гомо-советикус»?

Я также думаю, что я поняла постправду в том смысле, что американцы, может быть, были немного заторможены. В сентябре 2015 года, когда я была в Днипре, говорила с людьми для моей книги (я вела себя трусливо, не поехала на Донбасс, на фронт, но я понимала, что важно провести некоторое время на востоке Украины и почувствовать ситуацию там). Все говорили мне: «Вы в Америке никогда не поймете, насколько мы, люди с Донбасса, восприимчивы для такой российской пропаганды, насколько уязвимы для всякого рода абсурдных историй, которые показывают по ТВ». Они рассказывали о друзьях, родных «на той стороне».

Они правы: есть вещи, связанные с советским опытом, которые я не пойму никогда. Но как объяснить, что те же российские тролли в тысячах километров, в другом месте, спустя несколько лет проделывают те же штуки с моей стороны Атлантики? «Майдан – спонсированный ЦРУ фашистский переворот, украинские нацисты идут на Донбасс убивать русскоязычных» – абсурд. Но история про Хиллари Клинтон, систематически эксплуатирующую детей для порнографии и удерживающую их в подвале пиццерии в Вашингтоне – еще более абсурдно. Однако миллионы американцев поверили в это. Как это можно объяснить? У нас ведь долгая история демократических традиций, у нас нет советской истории и мы не можем винить «гомо-советикус». Но как-то это срабатывает. Мы оказались такими же уязвимыми.

Ольга Танасийчук, Берлин

Фото автора и Ростислава Костенко

При цитировании и использовании каких-либо материалов в Интернете открытые для поисковых систем гиперссылки не ниже первого абзаца на «ukrinform.ru» — обязательны, кроме того, цитирование переводов материалов иностранных СМИ возможно только при условии гиперссылки на сайт ukrinform.ru и на сайт иноземного СМИ. Цитирование и использование материалов в офлайн-медиа, мобильных приложениях, SmartTV возможно только с письменного разрешения "ukrinform.ua". Материалы с пометкой «Реклама», «PR», а также материалы в блоке «Релизы» публикуются на правах рекламы, ответственность за их содержание несет рекламодатель.

© 2015-2019 Укринформ. Все права соблюдены.

Дизайн сайта — Студия «Laconica»

Расширенный поискСпрятать расширенный поиск
За период:
-